Криминалист 5 (СИ) - Тыналин Алим

Тишина.

Сел на диван. Посмотрел на телефон, черный «Вестерн Электрик Модель 500», стоящий на журнальном столике. Дисковый набор, тяжелая трубка на рычаге.

Посидел минуту. Две.

Встал. Снял галстук, бросил на спинку кресла. Надел пиджак обратно. Проверил бумажник, внутри двадцать три доллара, водительские удостоверения, служебное удостоверение ФБР. Взял ключи от квартиры со столика у двери. Вышел.

По лестнице вниз, мимо почтовых ящиков в вестибюле, на улицу. Фонари на Дюпон-серкл горели желтоватым светом, круглая площадь с фонтаном, деревья, скамейки.

Несколько человек на скамейках, молодые, длинноволосые, в джинсах и футболках, передавали друг другу бутылку. Транзисторный приемник тихо играл что-то гитарное. Машин мало, поздний вечер.

Пошел пешком на запад. По Пи-стрит до Висконсин-авеню, потом на юг, к Джорджтауну. Пятнадцать минут ходьбы. Тротуары неровные, кирпичные, старые.

Каштаны и дубы стояли вдоль улиц, кроны смыкались над головой, образуя темный тоннель. Дома в Джорджтауне другие, невысокие, из красного кирпича, с белыми ставнями, за чугунными оградами ухоженные палисадники. Старый район, восемнадцатый век, узкие улицы, фонари с кованым узором.

Свернул на М-стрит. Здесь оживленнее, всюду магазинчики, рестораны, бары. Большинство уже закрывалось, стулья переворачивали на столы, вытирали стойки. Но кое-где еще горел свет.

Остановился у неприметной двери между антикварной лавкой и прачечной. Вывеска из потемневшего дерева, вырезанные буквы: «The Anchor.» Якорь. Никакого неонового сияния, никакой рекламы. Дверь приоткрыта, изнутри тянуло прохладой и запахом пива.

Толкнул дверь и вошел внутрь.

Глава 12

Пауза

Длинная узкая комната, низкий потолок, темные деревянные балки. Стойка бара слева, массивная, из мореного дуба, отполированная тысячами локтей.

Латунные краны для разливного пива, четыре штуки, с ручками из слоновой кости. За стойкой полки с бутылками, зеркало в темной раме, часы с маятником, показывающие десять сорок. Справа пять столиков, круглых, маленьких, с пивными картонками под кружки. Пол дощатый, скрипучий, темный от времени.

В углу джукбокс, «Вурлицер 3100», деревянный корпус с цветной подсветкой внутри, пузырьки воздуха медленно поднимались в трубках по бокам. Играла мелодия, негромкая, гитара и женский голос, Джони Митчелл, «A Case of You». Пластинка крутилась за стеклянной панелью, игла ползла по бороздкам.

Народу мало. Пожилой мужчина в дальнем углу, перед ним стакан и газета «Ивнинг Стар», сложенная на странице кроссворда. Молодая пара у окна, тихо разговаривали, почти касаясь головами.

Двое мужчин у стойки, лет пятидесяти, в рабочих куртках, пили пиво из кружек, обсуждали что-то негромко, поглядывая на экран телевизора «Зенит» над баром. Телевизор показывал бейсбол без звука, «Вашингтон Сенаторз» против кого-то, картинка черно-белая, зернистая.

Я сел на крайний табурет у стойки, ближе к двери. Табурет деревянный, с кожаным сиденьем, потертым до белизны.

За стойкой девушка. Рыжие волосы, собранные в хвост, веснушки на носу и щеках, зеленые глаза. Лет двадцати двух — двадцати пяти. Белая блузка с закатанными рукавами, темный фартук, завязанный на поясе.

Руки двигались быстро, она протирала стаканы полотенцем, составляла на полку, брала следующий. Точные, экономные движения человека, делающего эту работу не первый год.

— Что вам? — спросила она, не поднимая глаз от стакана.

— Бурбон. Чистый.

Она поставила протертый стакан, достала бутылку «Мэйкерс Марк» с верхней полки, налила на два пальца. Поставила передо мной на картонную подставку с логотипом «Шлиц».

— Три пятьдесят.

Я положил на стойку пятерку.

— Сдачи не надо.

Она улыбнулась и отошла к раковине, мыть стаканы.

Я поднял бурбон. Янтарный цвет, маслянистый, с карамельным запахом. Сделал глоток. Тепло прошло по горлу, опустилось в грудь.

Джукбокс заиграл новую песню. Кто-то опустил монету. «Moondance» Вана Моррисона. Саксофон, мягкий и вкрадчивый.

Я сидел и смотрел в стакан.

В зеркале за полками отражался зал: темные балки, желтый свет, тени. И я. Молодой мужчина в белой рубашке без галстука, пиджак расстегнут. Лицо усталое. Круги под глазами. Последние дни спал по четыре часа.

Допил бурбон. Повертел стакан на подставке. Лед тихо звякнул.

Девушка за стойкой вернулась, вытирая руки полотенцем. Посмотрела на пустой стакан, потом на меня.

— Плохой день или плохая неделя?

— Скорее плохой месяц.

Она усмехнулась. Не широко, одним уголком рта. Достала бутылку «Мэйкерс Марк», налила ровно столько же. Поставила передо мной.

— Этот за счет заведения.

— Спасибо.

— Кэти, — сказала она и протянула руку через стойку.

— Итан.

Рукопожатие короткое, ладонь сухая и крепкая.

Она вернулась к стаканам. Я пил бурбон, медленно, чувствуя, как напряжение в плечах отпускает, миллиметр за миллиметром.

Пожилой мужчина в углу сложил газету, допил, бросил монеты на стол и вышел. Молодая пара тоже ушла, девушка тихо смеялась, парень держал ее за руку. Двое рабочих у стойки допили пиво, один расплатился за обоих, и они двинулись к двери, тяжело, устало, отметив конец длинного дня.

Без четверти одиннадцать бар опустел. Остались я и Кэти.

Она поставила последний стакан на полку. Протерла стойку длинным движением, слева направо. Поправила бутылки на полке, выровняла этикетками наружу. Взглянула на часы с маятником.

— Закрываемся через пятнадцать минут. — Прислонилась к стойке напротив меня, скрестив руки. — Что, жена выгнала?

— Нет жены.

— Подруга?

— Уехала. Месяц назад.

Кэти кивнула. Без сочувствия, без жалости. Просто приняла к сведению, как принимают информацию о погоде, идет дождь, ну и ладно.

— Я из Балтимора, — сказала она. — Перебралась сюда три года назад. Учусь на вечернем в Джорджтаунском университете, социология. Днем лекции, вечером бар. Суббота-воскресенье тоже бар. Летом удваиваю смены, чтобы осенью хватило на учебники.

— Социология. — Я крутил стакан на подставке. — Что собираешься делать с дипломом?

— Спасать мир. — Она усмехнулась. — Или хотя бы понять, почему он так устроен. А ты чем занимаешься?

— Бумажная работа. Канцелярия.

— Канцелярия. — Она посмотрела на мои руки. — Канцелярские работники обычно не сидят одни в барах в среду ночью с таким лицом.

— С каким лицом?

— С таким, как будто завтра улетаешь куда-то, откуда не уверен, что вернешься.

Я промолчал. Допил бурбон. Поставил стакан.

Кэти выключила джукбокс. «Вурлицер» замолчал, пузырьки в трубках замерли, подсветка погасла. Выключила телевизор «Зенит», экран вспыхнул белой точкой и погас.

Прошлась по залу, проверяя столики, убирая стаканы и пепельницы. Заперла заднюю дверь. Выключила верхний свет, остался только бра над стойкой, тусклый и теплый.

Вернулась за стойку. Сняла фартук, сложила, убрала под стойку. Под фартуком джинсы в обтяжку и белая блузка, на шее тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской.

Взяла из-под прилавка маленькую сумочку, холщовую, с ремешком. Повесила на плечо.

Посмотрела на меня.

— Ты куда сейчас?

— Некуда особо.

— Я живу в двух кварталах.

Мы вышли из бара вместе. Она и вправду жила неподалеку.

Квартира на втором этаже старого кирпичного дома на Тридцать четвертой улице, рядом с каналом. Узкая лестница, перила деревянные, ступени скрипят. Дверь с потертым номером «4», замок щелкнул, затем Кэти толкнула дверь.

Две комнаты. Маленькая гостиная, одновременно служащая кухней, тут же стояли газовая, двухкомфорочная плита, холодильник «Дженерал Электрик» ростом мне по плечо, раковина, стол на двоих у окна.

На столе стопка учебников и раскрытая тетрадь с записями. На стене плакат, Хендрикс в Вудстоке, яркие цвета на белой штукатурке.

Книжная полка из кирпичей и досок, битком набитая: учебники по социологии вперемешку с романами, корешки потрепанные. Радиола «Магнавокс» на тумбочке, рядом стопка виниловых пластинок. Окно открыто, в комнату тянуло ночным воздухом и запахом зелени с берега канала.