Меткий стрелок. Том V (СИ) - Вязовский Алексей

Дальше все происходило мирно. На выстрел сбежались слуги и агенты дворцовой полиции. Под контролем последних Владимира Александровича быстро провели к выходу, подали карету. Вылетел он из Царского села мгновенно, будто пробка из бутылки. Оставался еще его брат. Но с ним, точнее с его женой я так поступить не мог.

Глава 13

— Он страшный человек! Берегитесь его

Это было сказано так тихо, что я поначалу подумал, что ослышался. Посмотрел на княгиню, переспросил:

— Простите что?

Вечером двадцатого декабря мы с Елизаветой Федоровной сидели за чаем в Палисандровой гостиной. Императорская семья была на богомолье, Сергей Александрович уехал в Питер, в Царском селе воцарился мир и спокойствие. Великая княгиня пила чай, вяло перебирала спицы, работая над детской кофточкой для императрицы. На ее лице то и дело появлялась легкая, едва заметная улыбка. Которая быстро исчезала, стоило ей посмотреть в сторону входа в гостинную.

— Я говорю, погода меняется. Кажется, начинается снегопад.

В гостинную зашли лакеи, начали сервировать стол для легких закусок.

До этого разговор шел непринужденно, о самых разных вещах — о моде, о музыке, о последних новостях. Елизавета распрашивала меня о сыне, который вместе с Кузьмой уже плывет во Францию, о моих приключениях на Аляске. Ее голос, мягкий, с легким немецким акцентом, казался музыкой. Я старался не отрывать от нее взгляда, ловил каждое ее слово, каждый жест, каждую интонацию. И тут вдруг такое внезапное предупреждение, почти шепотом…

— Граф, — произнесла Елизавета Федоровна, дождавшись, когда слуги выйдут. — Здесь так много прекрасных мест. Я бы очень хотела бы посмотреть Агатовые комнаты в Зубовском флигеле Екатерининского дворца. Мне рассказывали, что это одно из самых удивительных мест в Царском Селе. Но туда попасть, кажется, трудно.

Почему она меняет тему? Предупредила насчет мужа и тут же про какие-то Агатовые комнаты… Но произнесла она это с такой наивной надеждой, с такой детской непосредственностью, что мое сердце невольно сжалось.

— Ваше Высочество. Если вы действительно этого хотите, то для меня нет ничего невозможного.

Я вышел из гостиной, дошел до телефона. Позвонил Храповицкому.

— Ипполит Викентьевич, — произнес я, — мне нужно, чтобы завтра утром был открыт Екатерининский дворец. Ее Высочество хочет посмотреть Агатовые комнаты. Подготовьте все, чтобы мы могли свободно пройти. И никаких посторонних.

На другом конце провода послышалось шмыганье.

— Конечно, ваше сиятельство! Будет сделано в лучшем виде.

Все мне смотрели в рот и выполняли любое желание. Это было удобно.

На следующее утро, холодное, но солнечное, мы отправились к Екатерининскому дворцу. Храповицкий, бледный и слегка заспанный, уже ждал нас у входа, в руках он держал связку ключей.

Екатерининский дворец, выкрашенный в небесно-голубой цвет, с белоснежными колоннами и позолотой, сиял в лучах утреннего солнца, словно сказочный замок. Его огромные размеры, его величественная архитектура производили неизгладимое впечатление. Мы вошли внутрь, прошли через парадные залы, которые, несмотря на свое великолепие, казались холодными и безжизненными. Елизавета Федоровна шла рядом, ее взгляд скользил по стенам, по картинам, но я чувствовал, что она ждет чего-то иного.

Наконец, мы подошли к Зубовскому флигелю. Храповицкий, низко поклонившись, открыл массивную, резную дверь, и мы вошли в Агатовые комнаты. С порога меня охватило ощущение невероятной роскоши и изысканности. Здесь царила совершенно иная атмосфера, нежели в парадных залах дворца.

Первым был Яшмовый кабинет. Его стены были облицованы полированной уральской яшмой — темно-зеленой, с тонкими, почти невидимыми прожилками, которые создавали ощущение живого, дышащего камня. Яшма чередовалась с тонкой, золоченой лепниной, изображающей античные узоры, гирлянды из цветов. Потолок был расписан фресками, изображающими сцены из греческой мифологии, а в центре висела хрустальная люстра, чьи подвески мерцали в свете, проникающем сквозь высокие окна. Мебель — из красного дерева, инкрустированная бронзой, обитая шелком — дополняла общую картину. Все здесь было продумано до мелочей, каждая деталь дышала роскошью и изысканностью. И почему тут никто не живет? Пыль к нашему приходу стерли, но некоторое запустение чувствовалось.

— Ипполит Викентьевич — я повернулся к начальнику дворцовой полиции — Вы можете быть свободны. Дальше мы справимся сами.

Храповицкий помялся, но все-таки поклонился и ушел.

— Спасибо, что отослали его — тут же отреагировала Елизавета — Мне нужно было переговорить с вами приватно. Увы, везде уши лакеев…

— О чем же? — поинтересовался я. Мы прошли дальше мы прошли в зубовский кабинет. Он был еще более роскошным, еще более изысканным. Стены были отделаны тончайшими агатовыми пластинами, чьи полупрозрачные, молочно-белые, серо-голубые и коричневатые оттенки создавали удивительную игру света и тени. По стенам вились лепные гирлянды, усыпанные позолоченными листьями и цветами, а в нишах стояли античные статуи из мрамора. На полу лежал тонкий, мягкий ковер с восточным орнаментом, по которому ноги ступали бесшумно. Елизавета Федоровна замерла посреди кабинета, ее взгляд был прикован к стенам, а лицо выражало смесь восхищения и какой-то грусти.

— Это… это невероятно, — прошептала она, ее голос был чуть дрожащим. — Я никогда не видела ничего подобного. Здесь… здесь словно застыло время.

— Агатовые комнаты были созданы для Екатерины Великой, — произнес я, стараясь поддержать беседу, — Она любила эти камни, считая их символом долголетия и процветания. Вы, видели Янтарную комнату?

— Да, мне показали ее сразу по приезду в Россию. Необыкновенно красивая!

Увы, и агатовые кабинет и янтарная комната не переживут Второй мировой войны и оккупации фашистами Царского села.

— Мне всегда казалось, что Екатерина — это женщина, которая была сильна, независима, — начала Елизавета, ее взгляд скользнул по стенам. — Она сама творила свою судьбу. Не то что… мы.

Ее голос стал тише, почти неразличимым, и я понял, что она начинает говорить о себе, о своей жизни, о своей судьбе.

— Я выросла в Дармштадте, — продолжила она, ее глаза были устремлены куда-то вдаль, словно она видела перед собой картины своего детства. — В небольшом герцогстве Гессен. Мой отец был великим герцогом, моя мать — принцессой Алисой, дочерью королевы Виктории. У нас была большая семья, семеро детей. Детство было… счастливым. Нас воспитывали в строгости, но и в любви. Мама учила нас милосердию, заботе о ближних. Она сама много занималась благотворительностью.

Ее голос стал еще тише, и я почувствовал, как она погружается в свои воспоминания, в свой, только ей видимый мир.

— А потом… потом мама умерла. Мне было всего четырнадцать лет. Она заразилась дифтерией от моей сестры Мэй, которую выхаживала. И это было… это было ужасно. Я никогда не забуду этого. Наш дом опустел, и я почувствовала себя… такой одинокой.

Ее рука, тонкая и изящная, невольно прижалась к груди, словно она пыталась унять боль. Я молчал, давая ей возможность говорить, выплеснуть свои эмоции.

— Мне было двадцать лет, когда меня отдали замуж за Великого князя Сергея Александровича, — продолжила Елизавета, ее голос стал глухим, печальным. — Его брат, Александр III, сам приехал к нам в Дармштадт, просил моей руки для Сергея. Он был… он был очень красивым мужчиной, галантным, внимательным. Мне казалось, что я его полюблю. Мы поженились, я приехала в Россию. Увы, от меня скрыли при помолвке его… специфические вкусы. Это и сейчас требуется скрывать. Сергея меня любит, по-своему конечно. Но я чувствую себя… такой одинокой. Такой ненужной.

Ее глаза наполнились слезами, но она не плакала. Лишь тонкие, едва заметные капельки блестели на ее длинных ресницах. В этот момент я почувствовал острую, почти физическую боль от ее страданий. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, защитить от этого мира, от этой грустной судьбы. Но я лишь молчал, зная, что ей нужно выговориться.