— На глаза Ивану не попадайся. А с ним я уж сам как-нибудь порешаю.
Ярослав кивнул.
— Снова ты меня выручаешь, — тихо сказал он.
— Слава, я очень зол на тебя.
— Да я уже понял. Я, когда проснулся, осознал, что чуть не натворил.
— Да мне, знаешь, куда твоё осознание… — фыркнул я.
Мы немного помолчали. Потом он спросил про вчерашнее, и я рассказал. Как полки разделились надвое. Как Иван потребовал у меня саблю, и как я её не отдал. Как удалось вернуть всё назад, не пролив ни капли крови. И про то, что Холмский, Шуйский и Рюриковичи со своими дружинами отправлены охранять обоз.
Ярослав присвистнул. Оценил… Четыре князя при телегах с солониной… наказание из тех, о которых потом байки складывают у костров.
— У меня, Ярослав, очень, очень большое желание присоединить к ним и тебя, — сказал я, глядя ему в глаза, — но…
— Но ты этого не сделаешь? — он подался вперёд. — Почему?
— Потому что у меня не осталось людей, которым я могу доверять. Вчера рядом со мной встал Пронский. Один… из всех. И сейчас я могу рассчитывать только на его помощь. И надеюсь, что на твою.
— А как же мой отец? — вдруг спросил он. — Ты же читал послание. Он собирается идти на Москву.
Я кивнул.
— Я отправил к нему Григория. Поговорить и удержать от необдуманных действий. — Я выдержал паузу. — Осаду с Казани я не сниму, пока она не падёт. И полки на Москву не поведу. Я не хочу прослыть мятежником и предателем.
— НО!… — начал Ярослав, и я хлопнул ладонью по лавке так, что подпрыгнули чашки.
— Мы сюда пришли с одной целью. Взять Казань. Возьмём и вернёмся и во всём спокойно разберёмся. Я не верю, что Мария Борисовна виновна в смерти Алёны. Думаю, это происки наших врагов.
— Каких врагов⁈ — тут же вспыхнул он.
— Я не знаю, — ответил я, как есть. — Пока не знаю. Но я разберусь.
По его лицу было видно, что слушает он меня вполуха, а думает о своём. И хуже всего будет, если он меня ослушается. Поэтому я решил дожать.
— Ярослав, если ты покинешь расположение армии, я отправлю за тобой погоню. Силы неравны, ты сам понимаешь. А потом я тебя, несмотря на родство, лично приведу на суд к Великому князю. И там я тебя защитить уже не смогу. Ты меня услышал?
— Да, — нехотя выдавил он.
В этот момент к нам подошёл Семён.
— Белый флаг над воротами, — сказал он. — Казанцы, видать, дозрели до переговоров.
Я посмотрел на Ярослава.
— Со мной поедешь?
Он оглядел себя. Мятый кафтан, на запястьях следы от цепей.
— Мне бы переодеться.
— Я не тороплюсь. Иди, приводи себя в порядок. Жду тебя у центрального рва. Как будешь готов, так и поедем.
Он ушёл, а я повернулся к Семёну.
— Семён, я прошу тебя, несмотря на всё, что вчера было, остаться рядом с Иваном. И отвечать за его безопасность, как раньше. Возьми с собой Иву. И постарайся сделать так, чтобы Иван как можно меньше вспоминал о вчерашнем.
— А если Рюриковичи придут?
— Гони их.
Семён наклонил голову и посмотрел на меня, как на дитё малое.
— Ты сам-то себя слышишь? Кто я такой, чтобы князей гонять?
— С этой минуты ты мой советник. А значит приказы тебе могу отдавать только я. Понял?
— Уверен? — тут же спросил он.
— Уверен.
Он кивнул и не стал спорить. Но один вопрос всё-таки задал.
— А тебя кто защищать будет? Спину кто прикроет? — Он подошёл ближе и понизил голос до шёпота. — Твоя жизнь для меня важнее жизни Ивана. Так и знай.
Я покачал головой.
— Не говори так. Он Великий князь, и мы все ему присягали. А раз присягали, — я поднял взгляд к небу, словно кивая туда, — то нам и отвечать перед Богом.
— Хорошо, — сказал Семён и добавил: — Об одном прошу. Без телохранителей — никуда.
— Хорошо.
* * *
Через час мы выехали.
Я, Ярослав и десяток курмышских воинов.
Орудия после того, как на воротах показался белый флаг, замолчали и над полем повисла непривычная тишина.
Встали мы посреди поля, разделявшего наши рвы и казанские стены. Отсюда стена смотрелась ещё внушительнее… и трещина у одинокой башни смотрелась тоже неплохо.
Ворота приоткрылись, и из них выехала кавалькада. Впереди всадник в пластинчатом доспехе поверх дорогого халата. И я сразу узнал Ибрагим-хана. За ним ехали двое мурз и десяток нукеров с копьями.
Одного из мурз я узнал сразу. Кара-Булат из рода Аргын. Это ему я отдавал под белым флагом тело сына, обмытое и убранное как положено. И это он потом, в благодарность, посоветовал нам уйти за реку, пока не подошло большое войско.
Сейчас Кара-Булат делал вид, что мы не знакомы. Я тоже ничем не выдал, этого. Ни к чему хану знать, что один из его мурз разговаривал с урусским воеводой по душам.
— Здравствуй, Ибрагим-хан, — сказал я, когда мы съехались. — Рад видеть тебя в добром здравии. Хорошо выглядишь для человека, у которого под стенами полсотни тысяч гостей.
— И тебе здравствовать, воевода, — в тон ответил Ибрагим. — Ты тоже неплохо выглядишь… для человека, у которого войско на заре делится надвое и наводит пушки на своих же.
— Ждали тебя в гости, — парировал я, — но ты не соблаговолил присоединиться.
Он несколько секунд помолчал, потом кивнул.
— Ты звал говорить, — серьёзным тоном сказал он. — Говори.
— Это ты выкинул белый флаг, хан. Так что тебе и говорить.
Ибрагим помолчал.
— Хорошо. Я скажу. — Он выпрямился в седле. — Двадцать тысяч рублей серебром я привезу в Москву до первого снега. Все урусские полоняники, сколько их есть в ханстве, уйдут с тобой без выкупа. Сверх того, дам свободный путь вашим купцам по Волге и клятву на Коране не ходить набегами на ваши земли. Забирай всё это, воевода, и уводи войско.
Предложение было щедрое. Очень щедрое, чего уж. Но веры в то, что казанцы перестанут ходить в набеги, у меня не было. Возможно год или два будет затишье, но потом они снова примутся за старое.
— Нет, — сказал я.
— Ты даже не подумал.
— Мы пришли не за серебром. Требование ты слышал вчера… Казань входит в состав Руси. Ты сохраняешь жизнь и род. Вера ваша остаётся при вас, мечети никто не тронет. Об остальном… о дани, о землях, о торговле, о том, кто и как будет здесь править, можно говорить долго и обстоятельно. Но под рукой Москвы. А полоняников мы и так всех заберём. Когда войдём!
— Когда войдёшь, — повторил Ибрагим и усмехнулся. — Ты хоть понимаешь, что говоришь, урус? Этим стенам двести лет. Их не брал никто и никогда. Ты будешь грызть их до зимы. А зима здесь приходит быстро. Скоро осень, дожди. Дороги твои раскиснут, обозы встанут в грязи. Войско твоё начнёт жрать само себя. Я видел, как это бывает. Сначала кончается хлеб, потом дрова, потом терпение, а потом и верность. Тебе ли не знать про верность, воевода…
— «На что намекает этот ублюдок? — пронеслась у меня мысль. — Неужели он уже знает про смерть Алёны?»
Я внимательно посмотрел на него и понял — нет, не знает. Так бы он обязательно использовал это против меня.
— Стена падёт быстрее, — постарался я ответить спокойным тоном. — Ты давно осматривал её с той стороны, хан? Сходи, глянь. Мои орудия бьют по ней со вчерашнего дня, и я никуда не тороплюсь. Пороха у меня хватит до весны, обозы уже в пути. А вот что у тебя в городе с хлебом… мы оба знаем. Сёла твои окрестные теперь кормят меня. И пройдёт неделя, а может и меньше, и стена твоя рухнет. И тогда Казань будет разграблена, а ты, — сделал я паузу. — Ты и твой род станете историей.
Ибрагим сощурился. Помолчал, обдумывая мои слова, и заговорил тише.
— Есть и другие, урус. Мои соседи. Им не по нраву, что границы Руси ползут к их порогам. Думаешь, они будут сидеть за своими реками и смотреть, как ты глотаешь Казань? Снег ляжет, и они придут! Я уже послал гонцов за помощью.
Вот оно… Астрахань и Сибирь. Больше некому. Крым и Большая Орда дали обещание османам, что не ударят в спину.
Мне не оставалось ничего, кроме как усмехнуться.
