Командир КВ (СИ) - Берг Александр Анатольевич

На следующее утро после моего возвращения из рейда, в мой штаб, располагавшийся теперь в большом и глубоком бетонном подвале бывшего банка, пришёл Рокоссовский. Вид у него был торжественный, но глаза выдавали крайнюю степень недосыпа.

— Ну, подполковник, — он положил руку мне на плечо. — В Москве праздник. Сталин лично приказал выдать твоему полку двойной боекомплект и выделить эшелон с горючим из стратегических резервов. Но есть и плохие новости.

Я развернул карту.

— Немцы стягивают силы для мести, Константин Константинович?

— Не то слово. Разведка докладывает: в сторону Вязьмы развернуты части 3-й и 4-й танковых групп. Готовят «клещи». Гёпнер лично поклялся повесить тебя на главной площади города. Нам приказано удерживать Вязьму любой ценой, пока формируется новый эшелон обороны под Можайском.

— Вот как? Тогда пожалуй стоит ответить баш на баш. Надо донести до Гёпнера, что я в свою очередь, когда он попадётся мне в руки, просто посажу его на кол, лично!

— А это не перебор?

— Нет, не рой другому яму. Раз ты публично разбрасываешься такими заявлениями, то будь готов отвечать за свои слова, а также, что твой противник ответит на них по-своему.

Я понимал, что сидеть в городе и ждать, пока нас окружат — верная гибель. Нужно было снова играть не по правилам.

— Товарищ генерал-лейтенант, — обратился я к Рокоссовскому.

— Если мы будем сидеть в подвалах, нас просто завалят обломками зданий. Немцы подтянут тяжёлую артиллерию, а Вязьма не такой крупный город, так что много времени на это им не понадобится. Разрешите мне вывести полк в мобильный резерв. Я оставлю в городе только заслоны и ложные позиции, а основными силами ударю во фланг наступающей группировке противника.

Рокоссовский долго смотрел на карту, покусывая губу.

— Рискованно, Ковалёв. Если не удержишь фланг, Вязьма падет за часы. Но сидеть в капкане я тебе тоже не позволю. Действуй. Но учти — связи с Гжатском почти нет, там сейчас месиво.

Мы выступили в сумерках. Октябрьская распутица уже вовсю диктовала свои условия, но мои танки, подшаманенные полковыми умельцами, шли уверенно. Я решил встретить авангард немцев у переправы через реку Воря. Там было узкое место, где их численное превосходство нивелировалось береговым ландшафтом.

Разведка Свиридова доложила: к реке движется передовой отряд 2-й танковой дивизии вермахта. Около восьмидесяти танков и мотопехота. Немцы шли уверенно, считая, что вся 16-я армия зарылась в землю в самой Вязьме.

— Засаду ставим «лесенкой», — приказал я командирам батальонов по рации. — Т-34 в первой линии, КВ в затылок. Огонь открывать только по моей команде с дистанции триста метров. Бьем по головным и замыкающим.

Когда первая немецкая «тройка» выехала на мост, я почувствовал, как азарт снова берет свое. — По кошкам… — прошептал я в ларингофон. — ОГОНЬ!

Грянул залп. Мост мгновенно превратился в ловушку. Головной танк вспыхнул, перегородив путь, а замыкающие машины в колонне были подожжены прицельными выстрелами моих КВ из глубины леса.

Немцы попытались развернуться в боевой порядок, но вязли в прибрежной грязи. И тут я ввел свой «козырь». Из кустарника, прямо во фланг колонне, вылетели наши трофейные «Ганомаги» с медвежьими головами на бортах. В каждом — по отделению бойцов с СВТ и по два ручных пулемета. Они поливали немецкую пехоту шквалом свинца, не давая им даже поднять голову от земли.

Это был не бой, а филигранная разделка мясной туши. — Командир! Справа еще колонна, до пятидесяти единиц! — прорезался голос Одинцова. — Разворачивай вторую роту КВ! Пусть попробуют нашу броню на зуб!

В этом бою мы впервые применили «активную защиту» по-ковалёвски: на борта Т-34 и КВ мы навесили экраны из десятимиллиметровой брони на расстоянии в 10 — 15 сантиметров от бортов, что помогало отводить кумулятивные струи ранних немецких снарядов. При попадании, кумулятивная струя с лёгкостью прожигала экран а затем бессильно рассеивалась на броне танка. Немцы били, попадали, но наши танки продолжали огрызаться огнем. К вечеру берег Вори был завален обломками немецкой техники. Мы уничтожили под сотню немецких танков, практически не понеся потерь в технике (не считая сбитых гусениц и разбитых триплексов). Но наша радость была недолгой. С севера пришла радиограмма от Свиридова: «Крупные силы противника обошли нас с востока. Вязьма под угрозой окружения. Кольцо смыкается у села Панфилово».

Это было оно — то самое знаменитое Вяземское окружение, которое в моей истории стало трагедией для сотен тысяч человек. Но в этой реальности у нас были «Бешеные медведи».

— Всем частям! — объявил я по связи. — В Вязьму не возвращаемся. Разворот на 180 градусов. Идем на прорыв восточного заслона. Мы не будем сидеть в котле. Мы сами станем котлом для тех, кто попытается нас запереть!

В ту ночь небо над Гжатском окрасилось в багровый цвет. Рокоссовский уже начал вывод основных сил дивизий Новикова и Щеглова из Вязьмы, используя пробитый нами коридор. Мы шли в арьергарде, огрызаясь огнем на каждую попытку немцев сузить кольцо. Это был уже не просто полк. Это был стальной таран, который пробивал путь всей армии через заслоны вермахта, стремясь к Москве.

— Ну что, потапычи, — пробормотал я, глядя на горящие остовы немецких машин. — Нас ждут Химки. Посмотрим, кто кого до Москвы не пустит.

На горизонте показались первые немецкие мотоциклисты-разведчики из дивизии «Рейх». Впереди был самый тяжелый рейд по тылам — прорыв к Можайской линии обороны.

Выход из Вяземского капкана дался нам нелегко. Мы шли по ночам, маневрируя между наступающими клиньями противника, как волки в лесу. Мой полк превратился в «подвижную крепость», прикрывающую отход дивизий Рокоссовского. Вот только одним этим мои обязанности не ограничивались. Когда было необходимо, мой полк стальным тараном проламывал немецкую оборону. Но чем ближе мы подходили к Волоколамску, тем гуще становился туман войны. На шестые сутки марша, когда утренняя изморозь превратила броню в скользкий каток, головной дозор Свиридова наткнулся на заслон НКВД и остатки какой-то стрелковой дивизии.

— Командир, заминка, — доложил в рацию Свиридов. — Свои впереди. Но они на нас пушки разворачивают. Похоже, наши «медведи» на бортах и экраны их смущают.

Я вылез из люка. Вид у нас и впрямь был еще тот: танки обвешаны какими-то железными листами, десятки трофейных «Ганомагов» в колонне, на броне — бойцы вперемешку в наших ватниках и немецких куртках (мороз не тетка). Для любого заградотряда мы выглядели как классическая диверсионная группа «Бранденбург-800».

— Всем стоять! Глуши моторы! — скомандовал я.

Я спрыгнул с брони и пошел вперед один, подняв руки, едва успел отойти, как меня нагнал наш особист, капитан Якубов. Из кустов на нас смотрели стволы «сорокапяток». Навстречу нам вышел молодой лейтенант с бледным лицом и трясущимися руками. — Стой! Стрелять буду! Кто такие⁈ Почему на немецких коробках⁈

— Свои, лейтенант. Подполковник Ковалёв, командир особого танкового полка. Рокоссовского знаешь? Мы из-под Вязьмы вышли, — я медленно достал документы. — Позови старшего, сынок. А пушки убери, не ровен час само стрельнет, мои ребята нервные, вмиг всю вашу позицию перепашут.

К счастью, через десять минут прибыл майор-особист в сопровождении десятка автоматчиков. Я двинулся было к нему, но меня опередил капитан Якубов. Он достав какую-то бумагу дал её майору и тот прочитав её, побледнел прямо на глазах. Хотя он и был старше Якубова по званию, но тот был старше по должности, не у меня в полку, а в их энкавэдешной иерархии. Вот и сработала предусмотрительность Сталина и Берии, а то разборки с этим майором могли пойти как угодно. Кстати, а почему тут целый майор НКВД, это ведь считай целый армейский полковник в пересчёте на армейские звания. Что он тут делает? На немецкого диверсанта вроде не походит, но это его дела, главное, капитан Якубов нагнал на него ужаса и все вопросы с нас волшебным образом пропали. Чуть позже оказалось, что по фронту гуляли слухи о «танках-оборотнях» с медвежьими головами, которые громят немецкие тылы появляясь, как призраки то тут, то там и затем бесследно исчезая. Нас ждали, но не верили, что мы вырвемся.