— Брожение вызывает голод и несправедливость, Ваше Высочество, — твердо ответил я. — А сытый, обученный мастер, у которого дети пристроены и лекарь под боком, думает о работе, а не о вилах. Это порядок. Новый порядок.
Николай повернулся, и в его глазах я увидел одобрение.
— Порядок — это то, что я ценю превыше всего. Вы правы, Воронов. Порядок через достаток надежнее, чем порядок через штыки. Хотя штыки тоже нужны.
Атмосфера в кабинете разрядилась. Губернатор Есин, почувствовав перемену ветра, ожил. Он выпрямился, оправил мундир и, решив, что настало его время закрепить успех, шагнул вперед, сияя, как начищенный самовар.
— Вот видите, Ваше Императорское Высочество! — воскликнул он, захлебываясь от восторга. — Я же докладывал! Андрей Петрович — это голова! Золото, а не человек! А какие он изобретения делает! Не только печи! Он ведь… он ведь воздушный телеграф придумал!
Я замер. Внутри всё оборвалось.
Идиот. Старый, болтливый идиот.
Глава 11
Я хотел пнуть его под столом, но дистанция не позволяла. Я же просил его молчать о радио! Умолял!
Николай Павлович застыл. Медленно, очень медленно он повернул голову к губернатору. Его глаза снова стали свинцовыми.
— Воздушный телеграф? — переспросил он тихо, и от этого тона у Есина задрожали колени. — Оптический? Как у Шаппа? Семафорный?
Есин, не замечая грозовых туч, продолжал радостно топить меня.
— Нет-нет, Ваше Высочество! Без семафоров! Без труб подзорных! Сквозь стены! Сквозь лес! Молнией! Андрей Петрович ящички такие смастерил, проволочки натянул… С одного конца стучат, а на другом — слышно! За десять верст! Чудо истинное!
В кабинете воцарилась мертвая тишина.
Николай перевел взгляд на меня. В его глазах исчез интерес инженера. Вернулась холодная подозрительность жандарма.
— Без проводов? — спросил он ледяным тоном. — Сквозь лес? «Ящички»?
Я проклинал Есина всеми известными мне словами. Радио в 1820 году — это не прогресс. Это либо шарлатанство, либо чернокнижие, либо государственная тайна такой величины, за которую сажают в крепость до конца дней.
— Ваше Высочество… — начал я, лихорадочно соображая, как выкрутиться.
— Молчать! — рявкнул Николай. — Вы за дурака меня держите, Воронов? Гидравлика, металлургия — это я могу принять. Но передача мысли на расстояние? Без видимого сигнала?
Он подошел ко мне вплотную, нависая скалой.
— Вы знаете, кто занимается такими вещами? Или сумасшедшие, или мошенники, вроде графа Калиостро, вытягивающие деньги из доверчивых дураков. Вы решили разыграть губернатора? Или вы действительно верите в мистику?
— Это не мистика, Ваше Императорское Высочество, — сказал я твердо, понимая, что отступать некуда. — Это электричество. Физика. Гальванизм.
— Гальванизм дергает лапки у мертвых лягушек! — отрезал он. — А не передает сообщения через тайгу!
Он смотрел на меня с разочарованием, смешанным с гневом. Я видел, как рушится тот хрупкий мостик доверия, который я строил последние полчаса. Для него, человека рационального, военного, это звучало как бред. Как попытка продать ему философский камень.
— Значит так, — произнес он, и голос его лязгнул металлом. — Игры кончились.
Он ткнул пальцем мне в грудь.
— Я лично проверю этот ваш «телеграф». Если это фокус с зеркалами или спрятанными проводами — я вас уничтожу за мошенничество и введение властей в заблуждение. Если это мистика и спиритизм — я сдам вас Синоду, и вы закончите дни в монастырской тюрьме.
Он резко развернулся и пошел к столу.
— Вон! Оба! Три дня, Воронов. Если через три дня я не увижу чуда — пеняйте на себя. При чем, — добавил он, — только попробуйте уехать на свой прииск раньше меня. Через три дня мы поедем туда. Вместе!
Мы с Есиным вылетели из кабинета как пробки. Губернатор был бел как полотно, его трясло.
— Что я наделал… — шептал он, вытирая пот со лба трясущейся рукой. — Андрей Петрович, голубчик… он же нас… он же…
Я схватил его за лацкан мундира и притянул к себе. Злость клокотала в горле.
— Вы идиот, Алексей Андреевич, — прошипел я ему в лицо. — Вы болтливый, старый идиот. Я же просил!
— Я хотел как лучше! — заскулил он. — Поразить… удивить…
— Удивили! Теперь мне придется показывать будущему Императору то, к чему мир не готов еще лет семьдесят! — Последнее я сказал уже тихо, больше сам себе. А дальше продолжил громче. — И если что-то не сработает… если когерер залипнет или батарея сдохнет… мы оба пойдем по этапу. В лучшем случае.
Я оттолкнул его и зашагал к выходу. Впереди было три дня. Три дня, чтобы все работало без осечек, подготовить металл, прорваться через засады Демидова и доказать будущему царю, что я не шарлатан.
Я вышел из губернаторской резиденции, чувствуя, как рубашка прилипла к спине. Холодный екатеринбургский туман показался мне живительным эликсиром после душного, пропитанного страхом и императорским гневом кабинета.
Три дня. У меня было семьдесят два часа, чтобы совершить невозможное. Или погибнуть. При этом, покидать Екатеринбург мне нельзя.
Есин, семенивший за мной до самого крыльца, что-то лепетал о «недоразумении» и «высочайшем интересе», но я даже не обернулся. Старый дурак уже сделал своё дело, и теперь мне предстояло разгребать последствия его болтливости.
Игнат, сидевший на козлах, мгновенно напрягся, увидев мое лицо. Он не задал ни одного вопроса, лишь коротко кивнул своим парням, и наш конвой двинулся прочь от дворца, где решалась судьба моей маленькой таежной империи.
Как только дверца экипажа захлопнулась, отрезая нас от любопытных глаз, я откинулся на жесткую спинку сиденья и закрыл глаза. В голове крутился бешеный калейдоскоп: Николай Павлович с его ледяным взглядом, Демидовские засады на дорогах, ненадежные когереры в радиоприемниках и сотни мелочей, которые могли пойти не так.
«Ящик Пандоры открыт, Андрюха, — подумал я. — И закрыть его можно только чудом».
Мы вернулись в контору не через парадный въезд, а петляя переулками, чтобы сбить возможный «хвост». Как только мы оказались внутри, в относительной безопасности стен, я, не снимая пальто, подошел к столу, смахнул с него карты и схватил чистый лист бумаги.
— Игнат! — гаркнул я так, что зазвенели стекла в хлипких рамах.
Унтер возник на пороге мгновенно, словно джинн из лампы, только вместо волшебного дыма от него пахло мокрой овчиной и оружейным маслом.
— Здесь я, Андрей Петрович. Что стряслось? На вас лица нет.
— Всё стряслось, Игнат. Всё и сразу. Великий Князь едет к нам. Через три дня.
Игнат присвистнул.
— Не шутите? Сам Николай Павлович? К нам в глушь?
— Если бы шутил. Он хочет видеть «чудо». Металл, машины и… этот проклятый «воздушный телеграф», о котором Есин проболтался. Если покажем — будем в шоколаде. Если нет — сушить сухари всем, от меня до последнего артельщика.
Я схватил карандаш. Грифель сломался от нажима, я чертыхнулся, выхватил нож, быстро заточил и начал писать. Почерк прыгал, но сейчас важна была не красота, а суть.
— Слушай внимательно, — говорил я, не отрываясь от бумаги. — Нам нужно передать весточку Архипу. Срочно. Вчерашним днем. Но я здесь, заперт в городе с Великим Князем, который, скорее всего, приставит ко мне наружное наблюдение, чтобы я не сбежал. А дороги перекрыты людьми Демидова.
— Засада у осинника, — кивнул Игнат, мрачнея. — Помню. Десять стволов.
— Именно. Мне нужен человек. Один. Самый лучший. Самый незаметный. Тот, кто пройдет там, где не пройдет мышь. Тот, кто не станет ввязываться в бой, а обойдет, проползет на брюхе, переплывет реку, но доберется до поста «Глаз» живым и передаст чтоб отправили послание на Лисий.
Игнат почесал бороду, задумчиво глядя в потолок.
— Есть такой, — медленно произнес он. — Митька-Уж. Из новеньких, пластун бывший. Тихий, как тень. Он по болоту пройдет — ряска не колыхнется.
— Зови.
Пока Игнат ходил за посыльным, я лихорадочно дописывал инструкцию. Каждое слово было на вес золота.
