'Архип! Аврал полнейший. К нам едет Ревизор самого высокого полета. У тебя три дня.
1. Приведи лагерь в идеальный порядок. Убери всё, что выглядит слишком «не от мира сего» или кустарно. Спрячь лишнее.
2. Домна. Подготовь образцы лучшего чугуна и стали. Отполируй. Чтобы блестели, как у кота… глаза.
3. ГЛАВНОЕ. Радио. Проверь батареи. Зачисти контакты. Перебери когереры, поставь самые надежные опилки. Связь должна работать как часы. Никаких сбоев. «Глаз» доложит о нашем приближении. Как только увидите кортеж — передавайте сигнал. Я прибуду вместе с ними.
Жизнь зависит от этого. Андрей'.
Я перечитал. Коротко, ясно. Слишком многое между строк, но Архип поймет. Он мужик умный, смекалистый.
Дверь скрипнула. Игнат ввел парня лет двадцати пяти, щуплого, жилистого, с лицом, которое забываешь через секунду после того, как отвернулся. Идеальный шпион.
— Вот, Андрей Петрович. Митька.
Парень молча снял шапку, комкая её в руках. Глаза у него были цепкие, спокойные.
— Дмитрий, — я встал и подошел к нему вплотную. — Дело государственной важности. Понимаешь? Не хозяйское — государственное.
— Понимаю, — голос у него был тихий, шелестящий.
Я свернул записку в тугую трубочку, обмотал ниткой и залил воском, прижав перстнем.
— Эту бумагу должен получить человек, который будет в сторожке на дороге. Наш «Глаз». Лично в руки. И передать информацию на Лисий хвост. На тракте засады. Демидовские псы рыщут. Пойдешь не дорогой, а лесом. В обход.
— Знаю я те места, — кивнул Митька. — Через Горелую падь можно срезать. Там топко, конный не пройдет, а пеший — проскользнет.
— Если поймают… — я сделал паузу. — Бумагу съесть. Или утопить. Но живым им не даваться. И про то, что в записке, молчать, даже если резать будут.
Парень усмехнулся, и эта усмешка мне понравилась. Злая, волчья.
— Не поймают, барин. Я ж Уж.
— Держи, — я вложил ему в руку восковой комок и сверху положил два золотых империала. — Это сейчас. Вернешься — озолочу.
Митька спрятал записку не в карман, а куда-то за пазуху, в потайной шов армяка. Монеты исчезли в сапоге.
— Когда выходить?
— Прямо сейчас. Через черный ход, огородами. Казаки прикроют, отвлекут наблюдателей у ворот.
— С богом, — сказал Игнат, хлопнув парня по плечу. — Смотри, Митяй. Головой отвечаешь.
Когда дверь за пластуном закрылась, я выдохнул и оперся руками о стол. Первый шаг сделан. Гончая пущена. Теперь оставалось самое трудное — ждать.
— Игнат, — сказал я, не оборачиваясь. — Готовь людей. У нас тут, в городе, тоже осадное положение.
— Чего ждать, Андрей Петрович? Штурма?
— Нет. Штурма не будет. Николай Павлович не допустит стрельбы в городе, пока он здесь. Но провокации будут. Демидов поймет, что его план с письмом к царю дал осечку, и взбесится. Нам нужно продержаться эти три дня. Тихо, как мыши под веником.
Я подошел к окну, осторожно отогнул плотную штору. Туман за окном сгущался. Где-то там, в этой серой мгле, Митька-Уж скользил тенями, неся в своем армяке судьбу всей моей затеи.
— На прииск я с Великим Князем поеду в одной карете, скорее всего, — проговорил я вслух. — Значит, предупредить парней на заставе лично не смогу. Вся надежда на эту записку и что встретят нас парадом, а не залпом.
— Архип справится, — уверенно сказал Игнат. — Он мужик башковитый. Железный.
— Железный… — эхом отозвался я. — Главное, чтобы наше железо не подвело. И физика. Чертова физика этого века.
Я вернулся к столу и начал быстро набрасывать план действий на ближайшие часы. Нужно было подготовить документы, чертежи (Николай спросит про них первым делом), привести в порядок себя. Но мысли всё время возвращались к лесной тропе, по которой сейчас бежал щуплый парень с позывным Уж.
Если он не дойдет… Если радио не сработает…
* * *
Время в нашей временно-осадной конторе не текло, а капало. Медленно, густо, как остывающий гудрон. Каждая минута — капля, разъедающая нервы.
Степан не спал уже, кажется, вторые сутки. Он обложился книгами, реестрами и гербовой бумагой так плотно, что из-за этого бумажного бруствера виднелась только его взъерошенная макушка да периодически взлетающая рука с пером. Скрип стоял такой, будто в комнате завелась стая сверчков-бюрократов.
— Андрей Петрович, — прохрипел он, не поднимая головы, — а ведь с легализацией новых рабочих получается интересно. Если провести их как «приписанных к горному делу на основании Указа от…» — тут он назвал какой-то лохматый год, — то выходит, что Демидов не имеет права требовать их возврата до окончания сезонных работ. А сезон у нас, благодаря теплякам, бесконечный.
— Пиши, Степан, — отозвался я, не отходя от окна. — Пиши так, чтобы сам Черт ногу сломал, а прокурор заплакал от умиления.
Я смотрел на улицу сквозь мутное стекло. Туман немного рассеялся, но серость осталась. Где-то там, в лесах, сейчас пробирался Митька-Уж. Жив ли? Прошел ли? Добрался ли до «Глаза»?
Неведение выжигало изнутри похлеще домны. Я привык действовать, привык, что руль послушен рукам, а машина отзывается на педаль газа. Здесь же я сидел в пассажирском кресле, а за рулем была Судьба, пьяная и с завязанными глазами.
Утро следующего дня началось не с выстрелов и не с доклада Игната о возвращении пластуна. Оно началось с мальчишки-посыльного. Чумазый, в драном картузе, он постучал в заднюю дверь, сунул Игнату в руку сложенную вчетверо бумажку и растворился в подворотне быстрее, чем унтер успел спросить, чей он холоп будет.
Игнат принес записку мне. Я развернул серую, дешевую бумагу.
Почерк был не Митькин. И не Архипа. Буквы ровные, летящие, с тем изящным нажимом, которому учат в пансионах благородных девиц, а не в церковно-приходских школах.
Всего три слова:
«Там же. Обед».
Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Анна.
Это было безумие. Чистой воды самоубийство. Демидов наверняка следит за ней. Город наводнен шпиками. Мне нельзя покидать убежище, я под надзором незримого ока государева и зримых стволов наемников.
Но я уже натягивал сюртук.
— Степан, я ухожу.
— Андрей Петрович! — управляющий аж привстал из-за своего бумажного дота. — Вы в своем уме? Это же ловушка! Или провокация!
— Нет, — я сунул револьвер за пояс, проверяя, легко ли он выходит. — Это не ловушка. Это шанс не сойти с ума в этих стенах.
— Я с вами, — отрезал Игнат, поправляя свой револьвер на поясе.
— Нет. Пойдешь следом, метрах в пятидесяти. И смотри в оба. Если увидишь хвост — не геройствуй, просто дай сигнал.
* * *
Набережная встретила меня сыростью и запахом прелых листьев. Людей было мало — погода разогнала праздных гуляк, оставив аллеи на растерзание ветру и одиноким воронам.
Я прошел мимо того места, где мы встретились в прошлый раз, у чугунной решетки. Пусто. Только волны Исети лениво лизали гранит.
Внутри шевельнулся холодный червяк сомнения. Может, Степан прав? Может, записку перехватили? Или её заставили написать? Я сжал рукоять револьвера под плащом, сканируя пространство взглядом затравленного волка. Кусты, деревья, повороты аллей — всё казалось подозрительным.
Я уже собирался развернуться и уйти, раствориться в переулках, как вдруг заметил движение в глубине старого парка, примыкающего к набережной. Там, где аллея делала крутой поворот, скрываясь за разросшимися кустами сирени, мелькнул силуэт.
Темно-синее платье, почти черное в этот пасмурный день. Шляпка без вуали.
Она сидела на скамье, полускрытой облетевшими ветвями. Спина прямая, руки сложены на коленях. Изваяние, забытое садовником.
Я подошел тихо, стараясь не хрустеть гравием, но она услышала. Повернула голову.
В первую секунду мне захотелось послать к чертям весь этот девятнадцатый век с его этикетом, корсетами, приличиями и жандармами. Захотелось подбежать, сгрести её в охапку, закрыть собой от сырого ветра, от дядюшки Демидова, от всего этого враждебного мира. Уткнуться лицом в её шею, вдохнуть запах духов, который я помнил с той встречи в кофейне.
