Наконец, поезд замедлил ход, колёса застучали реже, и спустя пять часов за окнами мелькнула вывеска с крупной надписью «Тверь». Дым паровоза клубился так густо, что казалось, весь город спрятался за ним. Мы сошли на широкий перрон и прошли к зданию вокзала: ничем не примечательное, кирпичное и двухэтажное, с арочными окнами и большими часами.
У выхода толпились извозчики, плотными рядами стояли пролётки. Мужики в тулупах и шапках выкрикивали расценки и адреса, хватали ручки корзин и чемоданов, торопясь увезти пассажиров. Тут и там слышалась ругань, два извозчика подрались за особо «жирного» клиента, и его с радостью увёз третий.
Николай взял меня за локоть, словно опасался, что меня украдут. Я была ему благодарна: суета, крики, мельтешение лиц, лошадиное ржание и громыхание багажа сбивали с толку.
— Барыня, в город? Барин, до гостиницы? Дёшево довезу!
Субботин, словно ледокол, прорубил нам дорогу через толпу, не обращая внимания на навязчивые призывы, и выцепил мужика из тех, что стоял подальше, и вёл себя потише. Он довольно ловко сторговался, и мы устроились в крытом экипаже.
Открыв задвижку, я рассматривала город. Сперва встречались низкие деревянные домики и лавки, потом — купеческие двухэтажные кирпичные дома. По краям улиц шли деревянные настилы-тротуары; на фонарных столбах тускло шипели газовые лампы.
Чем ближе к Волге, тем влажнее и холоднее становился воздух: тянуло дёгтем с барж и сыростью. На другом берегу нас ожидала широкая чистая улица и аккуратные фасады домов. На ней мы и остановились. Осадив коня, извозчик сказал.
— Приехали, господа.
На кованном железном заборе висела латунная табличка с именем нотариуса, которое указал в письме господин Мейерс: Дмитрий Фёдорович Костомаров.
Каким же было моё удивление, когда оказалось, что нотариус принимал в доме, в котором жил! Как-то привыкла к тому, что в Москве и у стряпчего, и у князя Урусова были отдельные конторы, и ожидала подобного в Твери, но всё оказалось куда проще. И — с какой-то стороны — уютнее.
Нам открыла дверь женщина лет в пятидесяти. Тёмные волосы были уложены на затылке красивейшей короной, а посеребрённые сединой пряди только добавляли элегантности. Кутаясь в роскошный платок, она приветливо улыбнулась.
— Вы к Дмитрию Фёдоровичу? Проходите, присаживайтесь пока в приёмной, мы как раз закончили чаёвничать. Быть может, выпьете чашечку? Поди, из самой Москвы добирались? Аккурат двадцать минут назад поезд прибыл, — проницательно сказала хозяйка. — Меня Натальей Петровной зовут.
— Благодарим, мадам. Сперва хотелось бы обсудить дела, — к моему сожалению, Субботин не принял щедрое предложение.
Я бы от чая не отказалась, но было уже поздно...
Наталья Петровна кивнула, ещё раз улыбнулась нам и запахнула на груди цветастую шаль с огромными, алыми маками.
— Передам Дмитрию Фёдоровичу, что вы ожидаете.
Она величественно уплыла из приёмной, и я вдруг поняла, что больше всего она напоминает кустодиевскую купчиху. Такое же приятное, чуть круглое лицо, причёска, волосы...
Не прошло и двух минут, как к нам вышел невысокий, полноватый мужчина с залысинами примерно тех же лет, что и женщина.
— Вы ко мне? — спросил он, шагнув вперёд и протянув Субботину руку. — Наташенька сказала, гости из Москвы.
— Да, — подтвердил тот. — Мы насчёт завещания. В пользу Щербаковой Веры Дмитриевны.
— Батюшки мои! — нотариус даже подскочил от удивления. — А я уже и не чаял вас увидеть, моя дорогая! Думал, так и не смогу исполнить последнюю волю Марфы Матвеевны.
Я не имела ни малейшего понятия, кто такая Марфа Матвеевна, но не стала уточнять, решив, что всё узнаю чуть позже.
— Наташенька! — громко позвал Дмитрий Фёдорович. — Ставь самовар, это наследница Марфы приехала! Да вели подать к чаю те конфетки, что Илюша привёз из Парижа...
И дальше всё завертелось с такой скоростью, что я не успевала удивляться. Нам дали умыться и усадили за щедро накрытый стол, хозяйка наперебой стала предлагать отведать то одно блюдо, то другое, не забывала подливать из самовара кипятка. Украдкой я косилась на Субботина и видела у него такое же ошалевшее выражение на лице, как и у себя.
Оказалось, Марфа Матвеевна Стрешнева являлась известной во всей губернии меценаткой, а мать Веры Щербаковой, которую я никогда не видела и не знала, приходилась ей младшей сестрой! Она сбежала давным-давно из родительского дома, чтобы без их благословения выйти замуж за обедневшего купца — отца Веры. И её не простили: строгий батюшка отрёкся, запретил упоминать имя заблудшей дочери в своём присутствии, в общем, вычеркнул из жизни раз и навсегда. А Марфе оставил наследство лишь при условии, что та никогда не станет помогать сестре и её семье. Заставил поклясться чуть ли не на иконе.
И лишь незадолго уже до собственной смерти, серьёзно заболев, Марфа решилась справиться о судьбе младшей сестры, узнала, что ни её, ни супруга уже давно нет на белом свете, но осталась их дочь.
Вера Дмитриевна, в замужестве Щербакова.
Вот такая семейная драма, растянувшаяся почти на три поколения.
Итогом которой стало свалившееся на мою голову наследство.
Голова, кстати, кружилась. От количества сведений, которыми в меня буквально бросались гостеприимный нотариус и его жена.
— Именье весьма неплохое, особняк у нас в Твери, здесь недалеко, склады в Москве — каюсь, никогда прежде их не видал, тут уж не могу сказать. Ещё, само собой, денежные средства, счёт в Государственном банке, — обстоятельно перечислял Дмитрий Фёдорович, пока я ошалело хлопала ресница и пыталась в уме прикинуть стоимость имущества.
По самым скромным представлениям выходила она немаленькой.
На извозчиков точно хватит, перестану всюду ходить пешком.
— Сколько времени потребуется, чтобы оформить все бумаги? — деловито спросил Николай, умудрившись найти лазейку в монологе нотариуса.
Тот прищурился задумчиво и почесал подбородок.
— Дней в десять управимся! А дом да именье я вам хоть нынче покажу.
Это очень воодушевляло, наверняка где-нибудь отыщется серебро, чтобы хватило на первое время. И тогда не придётся просить никого об одолжении.
— Так и поступим, — Николай взглянул на часы, которые вытащил из внутреннего кармана сюртука. — Хотелось бы успеть на пятичасовой до Москвы, Дмитрий Фёдорович.
— Как?! — удивился тот, всплеснув руками. — Вы нынче же уезжаете?
У него сделалось такое обиженное лицо, как у ребёнка, у которого отобрали новую, только что купленную игрушку. Кажется, он надеялся, что мы задержимся.
— Необходимо вернуться сегодня же, — сухо подтвердил Николай.
— Я ещё точно вернусь, — поспешила заверить, когда нотариус посмотрел на меня. — Поймите, вся эта история... наследство, как снег на голову обрушилось... я была совсем не готова... нужно время, чтобы во всём разобраться и понять, как дальше быть.
— Кхм, — Дмитрий Фёдорович был совершенно не согласен, но притворился, чтобы не спорить. — Ну, воля ваша, воля барская. Тогда предлагаю не засиживаться, покажу перед отъездом ваши новые владения, — и он пристально взглянул мне в глаза.
— Буду премного благодарна, — я улыбнулась, и мы отправились в городской особняк.
Глава 28
Конечно, особняк — слишком сильное слово. Но дом мне понравился. Уютный, небольшой, добротный, он располагался в самом центре Твери, и в этом заключалась его настоящая стоимость. В земле, на которой он был выстроен.
Как рассказал Дмитрий Фёдорович, в начале века здесь стояла деревянная изба, а тот самый суровый отец, отлучивший мать Веры от семьи, взялся перестраивать её на более современный лад. В результате получилась эдакая смесь: первый этаж — кирпичный, а верх — деревянный.
Смотрелось очень чудн о .
Массивная мебель в гостиной — тяжёлый обеденный стол из тёмного дерева, несколько стульев с высоким резным верхом и невысокий буфет — были укрыты от пыли простынями. В самом углу притаилась высокая кафельная изразцовая печь, белая с голубым узором. На втором этаже располагались жилые комнаты: спальня хозяйки, кабинет, отдельная гардеробная, несколько гостевых.
