Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Через месяц может раньше всё это изменится. Женщина с хлебом будет стоять в очереди по карточкам, если будет. Молодые, которые смеются, один из них, скорее всего, пойдёт на фронт. Старик будет слушать радио и ждать новостей. Мальчишка с велосипедом — кто знает…

Рихтер не думал об этом с жалостью. Он думал профессионально: вот что изменится, вот как изменится, вот почему. Годы в Москве научили его смотреть на людей как на переменные в уравнении. Это было удобно и немного пугающе.

Иногда он пробовал думать иначе. Смотреть не на переменные, а на людей. Женщина с сеткой у неё дома муж, может, дети. Старик на скамейке он пережил одну войну, гражданскую, может, ещё ту, японскую. Теперь вот ещё одна.

Остановился у цветочного ларька. Сирень — большие охапки, белая и лиловая, запах бьёт за три метра. Женщина за прилавком глядела равнодушно. Рихтер стоял, не уходил.

В прошлом году у той стены он остановился тогда на три минуты и не понимал зачем. Сейчас понимал. Просто красиво. Просто май. Просто три минуты, когда ни о чём не думаешь. Он пошёл дальше.

За неделю до предполагаемой даты он написал последний отчёт. Не официальный, тот уже ушёл. Написал для себя. В блокноте, карандашом, в той же манере, что всегда.

Написал всё, что знал. Написал и о своей ошибке. Страница, потом ещё полстраницы.

Он перечитал написанное. Хороший текст, точный. Потом сжёг. Потому что это было бессмысленно. Смотрел на пепел в пепельнице и думал: это уже второй раз. В феврале письмо Канарису. Теперь вот это. Может, он стал профессионалом слишком давно?

Вебер уехал в конце апреля. Рихтер проводил его до вокзала, неофициально, просто прошлись пешком от метро. Вебер нёс чемодан и молчал. На перроне они пожали друг другу руки.

— Удачи, — сказал Рихтер.

— Вам тоже. — Вебер взял чемодан, пошёл к вагону. Потом обернулся. — Герр…

— Да.

— Вы так и останетесь здесь?

— Пока.

— Зачем?

Рихтер подумал. Хороший вопрос. Ответ был несложным — он дипломат, посольство не закрывают без причины, приказа об отъезде нет. Но это был формальный ответ.

— Потому что так надо, — сказал он.

Вебер кивнул и исчез в вагоне. Поезд ушёл. Рихтер стоял на перроне ещё минуту, потом пошёл обратно. В последние дни мая посольство стало тихим.

Не мёртвым, просто тихим. Люди работали, телефоны звонили, почта приходила. Но разговоры стали короче. Смотрели иначе. Хассель стал меньше говорить. Это было заметно — человек, который всегда находил повод для разговора, теперь проходил мимо, кивал и шёл дальше. Может, тоже получил письмо от кого-то. Может, просто что-то чувствовал. В пятницу Краузе спросил, не смотря в глаза: «Герр Рихтер, вы думаете, нам скоро нужно будет паковать?» Рихтер ответил: «Не знаю». Это была правда.

Числа двадцатого он снова вышел гулять. Короткие ночи ещё не настали, но темнело поздно — в одиннадцатом часу, и то не по-настоящему, просто сумерки. Он шёл по Тверской, потом свернул, вышел на набережную.

Москва-река в этот час чёрная, тихая, огни на другом берегу отражаются в воде. На мосту несколько прохожих. На скамейке влюблённые, сидят близко, не смотрят ни на кого.

Рихтер остановился у парапета. Посмотрел немного на воду и пошел обратно.

Глава 21

Итоги подготовки

12 мая 1941 года. Кремль, малый зал.

(Поскольку герой не пересекается с Рихтером, я решил немного поиграться с хронологией глав)

Поскрёбышев принёс список накануне вечером. Сталин прочитал, вернул листок, не сказав ничего.

В три они сидели в малом зале. Шапошников, Тимошенко, Берия, Ванников, Берг, Пересыпкин. Молотов пришёл последним, устроился у стены, не за столом, как всегда, когда это не его совещание. Жуков сидел с края — прилетел из Риги утром, с ночи в воздухе, но выглядел так, будто только встал. На столе стояли стаканы с водой, но никто к ним не притрагивался.

Сталин прошёлся вдоль карты. Постоял, не начиная. Западная граница, от Балтики до Чёрного моря, вся тысяча четыреста километров, карандашные пометки Шапошникова, цветные линии, числа.

— Начнём. Борис Михайлович, общая картина.

Шапошников поднялся, говорил ровно, негромко, без паузы на вступление.

— На двенадцатое мая немецкая группировка у наших западных границ насчитывает сто шестнадцать дивизий. Февральский прогноз был сто — сто двадцать. Прогноз подтверждается. Основные силы сосредоточены в двух точках: район Бреста — Люблина и Восточная Пруссия. Танковые и моторизованные соединения выдвинуты ближе к границе, пехота остаётся в глубине. Авиация рассредоточена по аэродромам в генерал-губернаторстве и Румынии. — Он взял указку. — Вот здесь, и вот здесь.

Указка прошла вдоль Буга. Остановилась у Бреста.

— Темпы переброски за последние три недели выросли. Раньше старались идти ночью. Сейчас идут днём. Это говорит о том, что переброска входит в завершающую фазу.

— К какой численности выйдут?

— По нашим оценкам — сто сорок, сто пятьдесят дивизий. С учётом союзников, Румынии и Финляндии, выйдет больше ста восьмидесяти.

Шапошников сел, кашлянул в кулак. В комнате помолчали. Жуков что-то написал, не поднимая головы.

— Тимошенко. Что с нашей стороны.

Тимошенко говорил долго, обстоятельно. Западные округа, Киевский, Прибалтийский.

— Переброска завершена. С января сорок дивизий переброшено к западным округам, скрытно, ночными маршами. Официально учения. К настоящему времени три линии обороны готовы по плану. Приграничная — задержать и измотать. Старая граница — остановить. Днепр крайний случай.

— Готовность приграничной.

— Шестьдесят процентов. — Тимошенко не смягчал. — По Западному особому округу чуть выше, по Прибалтийскому ниже, там сложнее. Основная проблема не техника. Командиры.

— Что командиры?

— Нехватка среднего звена. Командиры рот и батальонов люди молодые, с опытом мирного времени. Из тех, кто прошёл академию за последний год, многие хорошие. Но один год не заменяет двух лет польской и французской кампании. — Он помолчал. — Это не оправдание.

— Экипажи.

— Элитные бригады — сто часов и выше. Остальные пятьдесят-семьдесят. В феврале прошлого года было двадцать.

Сталин посмотрел на Шапошникова.

— Что авиация?

Шапошников передал слово Тимошенко взглядом.

— Немцы господствуют в воздухе первые две недели, — сказал Тимошенко. — Это аксиома по всем расчётам. Польша, Франция, везде одинаково. У них два года боевого опыта, слётанные пары, вертикальный манёвр. У нас полтора года переучивания людей, которые раньше летали иначе. На сегодня новую тактику освоили около тысячи пилотов. Нужно три тысячи минимум.

— Успеем?

— Нет, — сказал Тимошенко прямо. — К концу года, может быть. К лету нет.

Шапошников посмотрел на него.

— Восемьсот обученных пилотов в мае прошлого года. Сейчас тысяча. За год двести человек.

— Я знаю, — сказал Тимошенко.

— Это медленно, Семён Константинович.

— Знаю. — Голос остался ровным. — Старые командиры не пускают инструкторов в эскадрильи. Ждём, когда переведут или уберут.

— Значит нам не нужны такие командиры.

Сталин подошёл к карте. Провёл пальцем от Бреста на Минск. Старая дорога. Известная.

— Карбышев что даёт по укрепрайонам?

— Докладывал в марте, — сказал Шапошников. — Первая линия в среднем шестьдесят два процента готовности. Брест-Литовский выше, Гродненский ниже, там болота затрудняли строительство. Вторая линия, старая граница, — восемьдесят процентов. Там строили в тридцатые, бетон хороший. После расконсервации привели в порядок, гарнизоны по штату мирного времени, при мобилизации разворачиваются за двое-трое суток. — Пауза. — И двести четырнадцать дополнительных тайников заложено.

— К сроку успеют?

— При нынешних темпах не успеют. К концу лета будет двести восемьдесят, двести девяносто.

— Лаврентий Павлович.