Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Поскрёбышев положил стопку на стол в восемь. Сверху сводка по железным дорогам за неделю, под ней отчёт Ванникова по Ижевску, дальше что-то по зерновым закупкам, потом письма. Сталин взял сводку, начал читать.

Железные дороги работали. Пропускная способность западных веток выросла — Каганович давил на начальников дорог третий месяц подряд, и результат был. Узловые станции Минск, Брест, Барановичи держали объём. Это было важно: если придётся перебрасывать резервы в первые дни, каждый час на счету. Он сделал пометку на полях, отложил. Ванников по Ижевску коротко, по делу. Оборудование для стволового участка пришло, смонтировано, проверяется. Если в сентябре примут решение расширять серию карабина потеряют три недели на разворот, не больше. Хорошая новость.

Сталин закрыл папку, откинулся на спинку кресла. Смотрел в потолок минуту, не думая ни о чём конкретном. Потом взял чистый лист, карандаш.

Написал сверху: Население.

Задача была простая и невозможная одновременно. В приграничных районах — западная Белоруссия, западная Украина, Прибалтика — жили люди. Обычные люди, которые в той истории оказались под ударом в первые часы. Часть погибла под бомбами, часть попала в оккупацию, часть бежала сама, бросив всё. Хаос, паника, забитые дороги, которые мешали армии двигаться на запад.

Можно было вывезти часть заранее. Не всех — это невозможно и сразу заметно. Но детей. Детские дома, школы-интернаты. Детей из приграничной полосы можно переправить в Сибирь, на Урал — официально как оздоровительные лагеря, летний отдых. Это делалось и раньше, это не вызовет вопросов.

Он написал: Детские лагеря. Западная полоса 50 км от границы. Вывоз до 15 июня.

Потом подумал и приписал: Учителя. Врачи. Медперсонал.

Это сложнее. Учитель, которого переводят в Сибирь на лето, — это ещё объяснимо, повышение квалификации, педагогические съезды. Но врач из приграничной больницы, которого отправляют в Новосибирск, — это вопросы. Вопросы — это разговоры.

Он зачеркнул последние две строчки. Дети — да. Только дети, и только под прикрытием летних лагерей. Написал внизу листа: Каганович. Вагоны. Устно. Не железнодорожным приказом — через наркомат просвещения, как плановые перевозки школьников.

Это был способ. Медленный, кривой, с потерями — но способ. Каганович не задаст лишних вопросов, если объяснить правильно. Он сложил лист, убрал в ящик стола. Не в папку, в ящик, отдельно.

Позвал Поскрёбышева.

— Кагановича сегодня. После шести.

— Есть.

В девять пришёл Тимошенко. Без предупреждения, Поскрёбышев просто заглянул — «Тимошенко, разрешите?». Разрешил.

— Приказ по восьми дивизиям готов. — Семён Константинович положил папку на стол. — Подписи нет, ждал вас. Ночные марши начиная с восемнадцатого. К двадцать пятому все на месте.

Сталин открыл, пробежал глазами. Маршруты, сроки, прикрытие. Документально учения, как договорились.

— Добавьте сюда. — Он написал на полях одну строчку — про радиомолчание в движении. — Пусть идут без эфира. Совсем.

Тимошенко посмотрел на пометку, кивнул.

— По аэродромам оба варианта готовы?

— К завтрашнему дню.

— Хорошо. Идите.

Тимошенко взял папку, пошёл к двери. Остановился.

— Жуков передал из Риги. Немцы вчера снова летали над Либавой. Дважды за день.

— Понял.

Тимошенко вышел.

Сталин работал до половины второго. Потом Поскрёбышев принёс обед на подносе — куриный бульон, хлеб, чай. Поставил на край стола, вышел. В половине третьего Молотов принёс конверт. Положил на стол, не сказал ничего. Это само по себе было сигналом, Вячеслав Михайлович умел молчать выразительно.

Конверт был плотный, хорошей бумаги, с немецким орлом на сургуче. Официальный канал, посольство передало через Деканозова утром. Сталин взял, не вскрывая.

— Когда пришло?

— Девять утра. Я не стал беспокоить до совещания по.

— Правильно. Идите.

Молотов вышел. Сталин подержал конверт на весу — не тяжёлый, одна страница, может две. Взял нож, вскрыл аккуратно, по краю.

Письмо было на немецком, с переводом на отдельном листе. Он отложил перевод, читал оригинал. Немецкий он знал.

Гитлер писал хорошо. Не в том смысле, что искренне — в том, что умело. Длинные периоды, торжественные обороты, апелляция к духу пакта тридцать девятого года. «Взаимное уважение» встречалось трижды. «Общие интересы двух великих держав» — дважды. Где-то в середине абзац про то, что концентрация немецких войск у советской границы носит исключительно оборонительный характер в связи с британской угрозой и не направлена против СССР. Просьба не придавать этому ложного значения.

Сталин дочитал до конца, перевернул страницу. Там была подпись, размашистая, с характерным росчерком. Он положил письмо на стол. Взял трубку, набил, не закурил. Письмо было хорошим. Именно поэтому оно было опасным — не для него, а в другом смысле. Хорошее письмо перед войной означало, что удар будет скорым. Когда ещё есть время на дипломатию, письма пишут хуже.

Он встал, прошёлся. Деревья за окном были в полной листве — тёплый вечер, тихий.

Что ответить — это был вопрос с единственным правильным ответом и несколькими способами его оформить. Нельзя отвечать жёстко, это сигнал, что знаешь больше, чем должен. Нельзя отвечать слишком тепло это тоже сигнал, другого рода, слабость. Нужно отвечать ровно, по-деловому, с той степенью доброжелательности, которая предполагается протоколом между двумя государствами, соблюдающими пакт.

Он вернулся к столу, взял перевод. Достал чистый лист. Написал несколько строк, не текст, а заметки для себя. Тон ответа. Что упомянуть, что обойти. Как сформулировать абзац про войска у границы, принять объяснение к сведению, не подтвердить и не оспорить. В той истории этого письма не было. Или было, но другое. Он не помнил точно — слишком много всего, и детали дипломатической переписки мая сорок первого в память не отложились. Помнил главное: двадцать второго июня, рассвет, удар.

Сталин посмотрел на письмо. Гитлер писал про «взаимное уважение» и «общие интересы», а в это время сто шестнадцать дивизий стояли у границы и шли ещё. Понтонные парки у переправ. Авиация на аэродромах, готовая к вылету.

Можно было бы не отвечать совсем. Пусть молчание говорит за себя. Но молчание тоже сигнал, и не тот. Он взял карандаш, начал набрасывать ответ. Первый абзац — благодарность за письмо, уважение к духу советско-германских отношений. Второй — по существу вопроса о войсках: принято к сведению, Советский Союз также придерживается взятых обязательств. Третий — про двусторонние торговые переговоры, несколько технических деталей, чтобы письмо выглядело рабочим, а не протокольным. Перечитал. Поправил одно слово во втором абзаце — «принято к сведению» заменил на «с пониманием принято к сведению». Одно слово, но другое звучание.

Позвал Поскрёбышева.

— Молотова.

Вячеслав Михайлович пришёл через три минуты. Посмотрел на набросок.

— Второй абзац, — сказал Сталин. — Вот здесь. Я хочу, чтобы это звучало как человек, которому объяснение показалось убедительным. Сделайте чистовик к шести.

Глава 23

Вопрос про авиацию

19 мая 1941 года. Кремль.

Тимошенко пришёл в одиннадцать, как обещал. Принёс две папки — тонкую и толстую. Положил на стол, сел напротив.

— Вариант первый. — Он положил тонкую папку ближе. — Оставляем полки на основных аэродромах. Снабжение простое, управление простое, взлётные полосы подготовлены. Минус один удар накрывает сразу всё. Мы посчитали: при внезапной атаке на рассвете потеряем на земле до семидесяти процентов авиации западных округов в первые два часа.

— Вариант второй.

— Рассредоточение по полевым площадкам. — Толстая папка. — Сорок семь площадок подготовлено, ещё двенадцать можно привести в порядок за неделю. Самолёты распределяются мелкими группами, одним ударом не накрыть. Минус снабжение сложнее, управление сложнее. И немцы это увидят. Их разведчики летают каждый день, они считают самолёты. Если вдруг все машины разъедутся по полям поймут, что мы ждём.