Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

Сталин смотрел на обе папки. Оба варианта были честными, хорошо просчитанными и одинаково плохими.

— Семён Константинович. Оба варианта плохие.

— Так точно.

— Значит, нужен третий. Что если не рассредоточивать, — сказал Сталин. — Поднять.

— Поднять?

— В воздух. Ночью, перед ударом. Аэродромы пустые, самолёты в воздухе. Немцы бомбят взлётные полосы — а там никого.

Тимошенко молчал дольше обычного.

— Это возможно технически, — сказал он наконец. — Но нужно знать когда. Держать авиацию в воздухе нельзя бесконечно — топливо, усталость пилотов, темнота. Поднять нужно точно. За два часа до удара, может за три. Не за сутки и не за неделю.

— Я понимаю.

— Откуда мы будем знать когда?

— Не будем знать заранее, — сказал Сталин. — Поэтому нужна система, которая работает без точной даты. Командиры округов получают запечатанный конверт. В конверте — приказ: при получении сигнала из Москвы поднять авиацию по такому-то маршруту. Ждут сигнала. Мы даём сигнал когда нужно, они вскрывают, выполняют.

— Это не стандартная процедура.

— Нет.

— Командиры будут спрашивать зачем. Это выглядит как готовность к войне.

— Пусть выглядит как готовность. Они и так знают, что война будет. Командиры не слепые. Вопрос не в том, знают они или нет. Вопрос в том, чтобы приказ выглядел как плановые учения, а не как объявление войны.

— Маршруты нужно продумать. Куда летят, на какой высоте, что делают в воздухе пока ждут. Они не могут просто кружить, это увидят со стороны.

— Ночные учебные полёты по утверждённым коридорам. Такое бывало?

— Бывало. Редко, но бывало. — Он помолчал. — Если сделать это через плановый приказ наркомата обороны о ночных учениях — это не вызовет вопросов. Дата учений не фиксируется заранее, командиры получают уведомление за несколько часов. Стандартная практика.

— Вот именно такой формат. — Сталин открыл блокнот, написал несколько слов. — Три округа: Западный, Киевский, Прибалтийский. Для каждого свои маршруты, своя площадка сбора. Конверты лично командующим, под роспись. Содержание не обсуждается ни с кем.

— Кто подписывает конверты?

— Я.

— Это большой риск. Если командующий вскроет раньше времени, или конверт попадёт не туда…

— Поэтому лично командующим. Не начальникам штабов, не заместителям. Лично. В руки. — Сталин сделал ещё одну пометку в блокноте.

— Хорошо, — сказал Тимошенко. — Маршруты я подготовлю за два дня. Но мне нужно понять какое слово будет сигналом? И кто его даёт?

— Слово дам я сам. Через Шапошникова, по закрытой линии. Одно слово и они знают что делать.

— Шапошников знает о конвертах?

— Будет знать.

Тимошенко кивнул. Взял обе папки, сложил — они ему больше не нужны. Пауза перед тем как встать была короткой.

— Товарищ Сталин. Один вопрос.

— Да.

— Маршруты ночных полётов куда именно? Вглубь своей территории, или к границе?

Сталин посмотрел на него. Хороший вопрос. Правильный.

— Вглубь. На сто километров от аэродромов. Не к границе.

— Понял. — Тимошенко поднялся. — Тогда нужны запасные площадки для посадки к западу от маршрутов. Если начнётся до того, как они вернутся — им некуда будет садиться.

Это Сталин не продумал. Простая вещь, военная, очевидная и он не додумал. Тимошенко нашёл за десять минут.

— Предусмотрите.

— Есть. — Семён Константинович взял папки, пошёл к двери. Потом остановился, не оборачиваясь. — Топливо. На площадках для посадки его нет. Нужно завезти заранее, под видом создания резервных запасов.

— Делайте.

— Это месяц работы минимум.

— Значит, начинайте сегодня.

Тимошенко вышел.

Глава 24

Об атоме замолвите слово

20 мая 1941 года. Кремль.

Берия:

— Источник надёжный, проверен трижды. Немцы начали переводить полевые госпитали к границе. Восемь единиц за последние четыре дня.

Сталин смотрел на него.

— Что это значит по срокам?

— Полевой госпиталь разворачивают за двое-трое суток до начала операции. Не раньше — иначе персонал стоит без дела. Восемь госпиталей четыре дня назад. — Берия закрыл папку. — Это может означать что угодно. Учения, переброска, ротация. Но если это не учения, то срок становится короче.

— Насколько короче?

— Июнь. Начало июня. Может раньше.

Берия встал, взял папку.

— Там ещё одно. По аэродромам. Немецкий самолёт-разведчик над Брестом в воскресенье. Высота три тысячи, прошёл дважды — туда и обратно. Фотографировал.

— Жуков знает?

— Жукову передали вчера.

— Хорошо. Идите.

Берия вышел.

Полевые госпитали у границы. Разведчик над Брестом дважды за один день. Каждое из этих наблюдений по отдельности ничего не доказывает. Вместе они складывались в картину, которую он и так знал. Тридцать три дня.

В десять пришёл Курчатов.

С портфелем. Большим, кожаным, с металлическими застёжками. Сел, портфель поставил рядом с собой. Восемь месяцев с последней встречи. Курчатов выглядел примерно так же — крепкий, тёмная бородка, которую он отпустил ещё осенью, спокойные глаза. Немного больше усталости, может быть. Работа с ураном это не та работа, на которой отдыхаешь.

— Докладывайте, Игорь Васильевич.

Курчатов открыл портфель, достал папку.

— Метод выбран. Газовая диффузия. — Он положил папку на стол, но не открывал. — Долго, дорого, требует огромного производства. Но надёжнее центрифуг, которые мы ещё не умеем делать в нужном качестве, и дешевле электромагнитного разделения в пересчёте на грамм продукта.

— Обоснование в папке?

— Да. Двадцать три страницы с расчётами, если захотите читать. Суть на первых двух.

Сталин взял папку, открыл. Пробежал первую страницу, вторую. Курчатов ждал. Первая страница была про физику. Принцип газовой диффузии — молекулы лёгкого изотопа проходят через пористую мембрану чуть быстрее тяжёлых, разделение накапливается от каскада к каскаду. Тысячи ступеней, огромные здания, километры трубопроводов. На второй странице — сравнительная таблица трёх методов: сроки, стоимость, технологическая готовность. Газовая диффузия была не лучшей по всем параметрам, но единственной, где советская промышленность могла сделать необходимое оборудование сама, без покупки на Западе. Тем более, что закупать скоро будет не у кого.

— Продолжайте.

— Лаборатория работает с января. Подмосковье, закрытая территория. Двадцать семь человек сейчас, нужно сорок пять. Восемь из тех, кого я просил, до сих пор не переведены — они в университетах, кафедры не отпускают.

— Поскрёбышев, — сказал Сталин, не повышая голоса.

Поскрёбышев появился в дверях.

— Список от Курчатова. Восемь человек. К пятнице должны быть переведены.

— Есть.

Курчатов:

— С оборудованием дела обстояли по-разному. Вакуумные насосы получили, работают. А вот мембраны для диффузионных каскадов, здесь сложнее. Нужна пористая никелевая мембрана с порами в доли микрона. Таких в стране нет. Делают сами, экспериментально. Три варианта в работе, ни один пока не даёт нужной равномерности.

— Что значит равномерность? — спросил Сталин.

— Поры должны быть одного размера по всей поверхности мембраны. Если разброс больше десяти процентов разделение неэффективное, нужно больше ступеней каскада, растут размеры, растёт стоимость. Сейчас разброс тридцать-сорок процентов. Ищем технологию, которая даст стабильный результат. — Курчатов помолчал. — Это узкое место. Всё остальное можно ускорить средствами и людьми. Мембрану — нет. Там нужно найти правильный технологический процесс, а это не ускоряется. По срокам: если один из трёх вариантов выйдет ещё полгода до рабочего прототипа каскада. Если нет — год на поиск нового метода, потом полгода на каскад.

Сталин отложил папку.

В той истории советская атомная бомба появилась в сорок девятом. Восемь лет после начала войны. В этой, с форой в полтора года и с Курчатовым на свободе, а не в шарашке, можно было рассчитывать на сорок пятый — сорок шестой. Войну с Японией, послевоенный мир, паритет с американцами. Не раньше. Сейчас шёл май сорок первого. До конца войны четыре года минимум. Курчатов работал для того мира, который будет после.