Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Впрочем, то ли и правда он человеком был неплохим, просто строгим, то ли Сабуров был прав, и всё это исключительно от излишней трезвости, только осаживать он меня не стал, лишь засмеялся да отсалютовал чаркой.

— А тебе, Александр Алексеич, палец в рот не клади — по локоть откусишь. Вылитый отец, как есть… Зайдёшь завтра в управу, выпишу тебе бумагу, заберёшь у интенданта свой бочонок. На вас ведь орда и впрямь в первую очередь навалится…

Дальше выпили за щедрость государя — на деле, полагаю, о нуждах дворянства в Порховском уезде знающего только то, что они есть, за сухость пороха, ну и за то, чтоб орда проклятая в болотах сгинула, до нас не добравшись. Ещё через несколько тостов Сабуров начал намекать на поездку к неким дамам, Калинин стал клевать носом, и я засобирался.

— Да ты чего, Дубравин! — гудел на весь трактир Сабуров. — Да поедем кутить! Ночь только начинается!

С большим трудом сумел я его убедить, что нынче мне абсолютнейшим образом не до кутежа, нарвался на шутку о том, что меня, должно быть, ждёт дочка хозяина постоялого двора, откланялся и направился восвояси.

Воздух на улице был прохладным и крепким, аж голова закружилась. Хотя, полагаю, причиной тому была всё же не особенность Порховской атмосферы, а количество выпитого за столом с неугомонным Сабуровым.

Как бы то ни было, настроение у меня было пречудеснейшим, и восвояси я направился, легкомысленно насвистывая популярный мотивчик. Фонари горели хорошо, если через один, и каждый раз, когда я впотьмах спотыкался, свист сменялся приглушённой руганью.

Я уже миновал основную часть пути и углубился в совсем уж тёмные переулки посада, когда сзади послышались шаги. Резко остановившись, я прислушался. Нет, никого, тишина.

Пожав плечами, я пошёл дальше — и шаги тут же послышались снова. Моментально протрезвев, я незаметно положил руку на рукоять сабли.

Старательно делая вид, что ничего не изменилось, я сознательно изменил маршрут, желая понять, вправду ли за мной кто-то увязался, или это возвращается на постоялый двор такой же припозднившийся гуляка.

Тот, кто шёл следом, кем бы он ни был, свернул следом за мной. Окончательно уверившись, что таких совпадений не бывает, я начал прикидывать варианты.

И в тот момент, когда я уже почти решился развернуться и спросить у преследователя, какого, собственно, чёрта он ко мне привязался, впереди из подворотни навстречу мне шагнула фигура.

— Ваше благородие, не уделите минутку? — послышался хриплый голос. Крупная фигура перегородила проход, а шаги позади ускорились.

Сомнений у меня не осталось. Сделав быстрый шаг в сторону, я развернулся так, чтобы видеть обоих неизвестных, выхватил саблю и прижался спиной к стене.

— Конечно. Я к вашим услугам, господа. Чего изволите?

Глава 12

Скрываться дальше моим преследователям не было смысла. Блеснула сталь, и, не говоря ни слова, два здоровенных мужика бросились на меня.

Тот, что справа, атаковал первым. Взмахнул рукой — я услышал свист раньше, чем увидел удар, и нырнул влево, вжавшись в стену. Что-то ударило в кладку над головой — глухо, тяжело, посыпалась крошка. Попади удар мне в висок — стоять бы здесь уже не пришлось.

Кистень. Оружие романтиков с большой дороги. Таким не пугают, такое берут убивать.

Да чтоб тебя!

Второй не дал мне времени порадоваться, что я ещё жив. Он шагнул вперёд и шибанул дубинкой. Я принял удар на саблю, клинок лязгнул о дерево, руку тряхнуло до плеча — и тут же блеснул нож. Здоровенный, охотничий, из тех, что кабану загривок вскрывают. Лезвие чиркнуло по сюртуку, распоров ткань на животе, — я отпрянул и ударился спиной в стену.

Переулок был узкий. Это спасало и губило одновременно. Втроём мы тут не разойдёмся, и они не могли взять меня с двух сторон. Но и мне деваться было некуда — слева стена, справа стена, впереди кистень, сзади дубина и нож.

Двигались душегубы быстро и споро — видно было, что им такое проворачивать не впервой. Сомневаюсь, что парочка посещала фехтовальные курсы, но оно им было и не надо. Их ремесло — зажать в углу, задавить, ошарашить, оглушить, а потом добить одним точным ударом. Или горло перехватить от уха до уха. И, судя по слаженности, в этом ремесле они были не новички.

Теперь я пожалел, что сразу схватился за саблю, а не за терцероль. Один выстрел — и правый лежит. А где первый — там и второй, благо зарядов в пистолете два. Но теперь уже было некогда — первый душегуб замахивался снова, и свист рассечённого воздуха заставил меня присесть. Цепь просвистела над макушкой, груз ударил в стену — посыпалась извёстка.

Вот только и я был не лыком шит. Хоть драки на кулачках считаются делом недворянским, провёл я в них в пору обучения в корпусе едва ли не больше времени, чем на фехтовальных матах. И главное, чему научился тогда — в драке побеждает не тот, кто сильнее бьёт, а тот, кто первым ломает картину в голове противника.

Сделав обманное движение саблей влево, я пнул того, что с кистенем, в голень. Судя по ощущениям, попал. Тот охнул и подался вперёд, а я уже развернулся и заехал гардой в скулу второму. Хруст, сдавленный вскрик — и на секунду, на одну-единственную секунду оба разошлись, и я протиснулся в щель между ними и стеной.

Теперь они были передо мной, а не с двух сторон.

Свистнула сабля. Мужик с дубинкой и ножом попытался отшатнуться, но в узком переулке сильно не напляшешься — клинок достал его по предплечью, рассёк рукав и мясо под ним. Дубинка выпала, мужик схватился за руку, выругался — матерно, хрипло, — и полез на меня с одним ножом, зажав его в левой. Правая висела плетью, на землю капала кровь.

Я замахнулся, чтобы закончить дело, но тут справа налетел второй. Свистнула цепь, я рванулся в сторону, и груз прошёл так близко, что я почувствовал ветерок на щеке. Мокрая мостовая поехала под сапогом, я качнулся, с трудом удержался — и понял, что с кистенем шутить нельзя. Ещё один такой замах — и мне конец. Нужно заканчивать этот балаган.

Кистень — страшное оружие. Будь ты хоть сто раз лучшим фехтовальщиком, да только когда гудит воздух, рассекаемый цепом с грузом, всё, чего тебе хочется — сжаться в комок и прикрыть голову руками. Такова уж человеческая натура. Однако я сумел себя пересилить, и, вместо того, чтобы закрыться или отпрянуть, перешёл в атаку. Оттолкнувшись левой ногой, я поднырнул под кистень, устремился вперёд и одним чётким движением вонзил остриё сабли прямо в сердце душегуба.

Первый есть!

Клинок глубоко вошёл в грудину. Мужик охнул, выпустил кистень, и, схватив ртом воздух, стал медленно оседать. Я выдернул саблю и развернулся ко второму.

Каким бы длинным ни был его нож, моя сабля была длиннее. Один на один в переулке, где не убежишь — шансов у него не было. Он это знал. Но всё равно попытался.

Отчаянным движением он рванулся вперёд, выставив нож перед собой, и я инстинктивно ударил раньше, чем подумал. Сабля чиркнула по кисти, нож отлетел в сторону, и следующим движением я вогнал клинок ему в шею.

Мужик захрипел, схватился за горло руками и сполз по стене.

Раздери меня чёрт…

До меня только сейчас дошло, что убивать второго было совершенно необязательно. Как бы даже наоборот. Следовало нанести ему пару порезов — болезненных, но не смертельных, — свалить, придавить сапогом и выпытать, какого, собственно, ляда они за мной увязались. Вот только за последнее время я слишком привык биться с мертвяками. Из них собеседники паршивые, потому заканчивать с ними лучше как можно скорее. Вот и сейчас я действовал, как с мертвяками, машинально. Быстро и без лишних размышлений.

Ну что же… Поздно плакать по волосам, когда голова по земле катится.

Я присел на корточки, вытер клинок о полу потрёпанного армяка ближнего из душегубов и огляделся. Переулок был пуст. Ни фонарей, ни прохожих. Из ближайшего дома не доносилось ни звука, ставни были закрыты. Если кто и слышал — решил, что лучше не высовываться. Разумно.