Барин (СИ) - Уленгов Юрий

Вот только за разведение коней на кострах не сжигают.

«Первый шаг по тёмной тропе…»

Я полежал ещё минуту, потом махнул рукой — мысленно, потому что руку из-под одеяла вытаскивать не хотелось. Сделанного не воротишь, а мертвяка из реки не выловишь. Да даже если и выловишь… Одним утопцем больше, одним меньше… В Шелони, говорят, и без моей помощи нечисть водится.

Я встал, умылся холодной водой, которую кто-то, видимо, всё та же Алёна, оставила с вечера у кровати. Стало чуть получше. Хотя всё равно в голове после вчерашних посиделок в «Трёх щуках» шумело основательно. Не то чтобы трещало — терпимо, но мир вокруг казался чуть мутнее, чем следовало бы.

Сабуров, чтоб ему, наливал щедро, а отказываться в компании исправника и секретаря было как-то неловко. Вот и не отказывался. За что теперь и расплачивался в полной мере.

Я оделся, пригладил волосы, проверил терцероль — заряжен, на месте. Теперь без него вообще никуда. Привычно повесил на пояс саблю и отправился вниз.

Трактирный зал постоялого двора — он же столовая, он же гостиная, он же единственное место, где можно было поесть, не выходя в город — был пуст. Раннее утро, все постояльцы ещё спали. За стойкой протирал кружки хозяин — широкий, бородатый мужик с добродушной физиономией, которая, впрочем, наверняка умела делаться и не такой доброжелательной, когда постоялец задерживал оплату.

— Доброго утречка, барин! — хозяин расплылся в улыбке. — Как почивали?

— Сносно, — сказал я. — Завтракать есть чем?

— Обижаете, барин! Сейчас всё будет, в лучшем виде. Кашка, яички… — хозяин сочувственно оглядел мою физиономию и добавил, понизив голос: — Не желаете ли пивка с утра? Для поправки, так сказать, здоровья? У нас свежее, вчера только варили…

Я скривился и мотнул головой.

— Не, не желаю. А вот кваску кувшинчик — не помешает.

— Сию минуточку!

Хозяин исчез за занавеской. Загремела посуда. Послышался женский голос, звон посуды, шкварчание яиц на сковороде, и буквально через пять минут через минуту из-за занавески вышла хозяйская дочка. В простом платье, с косой, перекинутой через плечо, с засученными рукавами и мучной пылью на щеке, она выглядела иначе, чем вчера. Не хуже, нет. Просто вчера была трактирная красотка, которая стреляет глазками и знает, чем берёт, а утром — работящая девка, раскрасневшаяся от печи, и оттого, пожалуй, даже более симпатичная.

Девица поставила передо мной тарелку с кашей и жареными яйцами, кувшин с квасом и кружку, наклонившись так, что я получил повторное и ещё более полное представление о тех самых достоинствах, стрельнула глазками из-под ресниц и улыбнулась — коротко, лукаво.

— Приятного аппетиту, барин, — сказала она и ушла, качнув бёдрами так, что я на секунду забыл и про утопцев, и про тёмную тропу, и про исправника Щукина.

Впрочем, только на секунду.

Я принялся за еду. Каша была горяча и в меру смазана маслом, яйца переливались желтками, и я сам не заметил, как в считаные минуты проглотил её всю. Следом пошёл квасок — холодный, кислый, крепкий, от него в голове прояснилось, и мутный мир обрёл привычные очертания. Ненадолго, скорее всего, но хоть так. Хорошо. Нынче мне нужна ясная голова: Калинин, канцелярия, бумаги, а потом за порохом к интенданту — и домой. Каждый час на счету.

Я допивал квас, когда в дверь трактира ворвался мальчишка. Босой, вихрастый, запыхавшийся — из тех, что в любом городе несутся по улицам с утра до ночи с поручениями, за которые им кидают полушку, и живут этим не хуже иного приказчика.

Мальчишка подлетел к стойке, что-то спросил у хозяина. Тот кивнул в мою сторону. Мальчишка развернулся и подбежал ко мне, едва не опрокинув кувшин с квасом.

— Ваше благородие! — выпалил он. — Послание от его благородия!

— От кого? — я отставил кружку.

— От Сабурова! Дмитрия Александровича! Его благородие велит вашему благородию передать, что как в город направитесь — те дуры с собой возьмите!

Я моргнул.

— Те дуры?

— Ага! — мальчишка наморщил лоб, силясь вспомнить. — Не, не дуры… Как-то по-другому… — он зашевелил губами, проговаривая про себя, и вдруг просиял: — Кордуры! Во! Кордуры!

— Кобуры?

— Точно! Они самые! — мальчишка обрадовался, что его, наконец, поняли.

Я хмыкнул. Вот уж интересно, зачем Сабурову опять они понадобились? Или хитрый вояка решил кому-нибудь показать, чтоб скопировали? С него станется.

Впрочем, между нами договор уже есть, и обратного хода он не имеет, а если Дмитрий Александрович надумал кого научить такие же делать — так я противиться, пожалуй, и не стану. За знакомство с исправником я ему, как ни крути, обязан, а долг — он платежом красен.

— Спасибо, братец, — я кинул мальчишке монетку. Тот поймал, сверкнул зубами и был таков.

Я откинулся на стуле, потягивая квас. Кобуры так кобуры. Труда немного, а Сабуров — человек, которому отказывать не хочется. Допив, я подозвал хозяина, расплатился за завтрак и попросил оседлать Буяна. Потом поднялся в комнату — собираться.

Сборы, впрочем, много времени не заняли. Единственное, что те самые кобуры я с собой захватил, да и Лепажи с ними вместе — если кому показывать, то так нягляднее. Оглядел себя в зеркале, пригладил вихры, подхватил седельную сумку и вышел из комнаты.

Утро было свежее, солнечное — первое солнце за несколько дней, и даже лёгкий ветерок казался уместным. Осёдланный Буян стоял у коновязи и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Пора.

В городе ждали Калинин, канцелярия, интендант и бочонок пороха. А в Малом Днище — мертвяки, которые валили лес, мужики, которые копали ров, и орда, которая, по словам Сабурова, кружила где-то южнее, выжирая всё живое и набирая массу.

Нужно было торопиться.

В канцелярии сидели в очереди несколько человек, но едва меня заметили, как слуга тотчас повёл меня к двери, на которой висела табличка: «Провинциальный секретарь Калинин С. А». Сергей Авдотьевич, стало быть. Ну, именно он-то мне и был нужен.

Завидев меня, секретарь улыбнулся уголками губ, велел слуге принести чаю и усадил меня на стул возле своего рабочего стола. И только когда на столе появились чай и печенье, он повернулся ко мне и заговорил.

— Александр Алексеевич, я весь внимание. Излагайте, какое у вас ко мне дело.

Я вздохнул и изложил. По мере моего рассказа Калинин несколько раз менялся в лице — от озабоченности до облегчения — и, в конце, стало сугубо деловым. Он полез в папку, которую достал с антресолей, полистал её и кивнул:

— Думаю, всё получится. От вас мне нужно, Александр Алексеевич, немногое, — сказал он, отодвигая папку. — Прежде всего, прошение на имя казённой палаты. Составим его здесь же, чтобы без лишних толкований.

Он вынул чистый лист, обмакнул перо в чернила и, глядя на меня, продолжил:

— Писать будем так: вы, движимый ревностью к хозяйству и заботой о казённой пользе, изъявляете готовность принять разорённое имение в содержание… — он чуть усмехнулся, — с обязательством привести его в надлежащий порядок и не допустить расстройства душ.

— Стоп-стоп-стоп… — я поднял руки перед собой. — Сергей Авдотьевич, вы, видимо, меня неверно поняли.

— Да-с? — он выгнул бровь.

— Мне не нужно имение покойного барина. Мне нужно сделать так, чтобы люди его, к тому имению приписанные, остались у меня. Вы про имение толкуете, а его, по сути, и нет уже. Бумага одна осталась. Мне до него и дела нет. Люди ко мне пришли. Голодные, босые. Если их сейчас не пристроить — разбредутся или подохнут.

— Хм. Понимаю… — протянул он, а я увидел, в глазах его защёлкал арифмометр. Зуб даю, ушлый секретарь уже прикидывал, как заодно присвоить и выморочные земли. Имение в Валуйках, полагаю, было куда благоустроеннее моего Малого Днища, но мне-то что с того? Нет, не скрою, на миг соблазн возник, но я тут же себя оборвал. Не по моему ротку кусок. Тут своё бы сохранить, а не чужое проглатывать.

— Что ж, — кивнул Калинин. — Полагаю, так будет даже проще.