Барин (СИ) - Уленгов Юрий

— Потерпи, — сказал я ему. — Скоро домой вернёмся, сахару тебе дам.

Буян фыркнул ещё раз и отвернулся.

Я сел в седло и поехал искать Сабурова. Вчера тот обмолвился, где остановилась ватага — постоялый двор на Мельничной, у северных ворот. Нашёл без труда — двор, собственно, и трудно было не найти: у коновязи стояло полтора десятка коней, а из ворот доносился знакомый собачий лай.

Во дворе у поилки, двое сабуровских мужиков чинили сбрую. Увидев меня, один поднял голову.

— Дня доброго, — поздоровался я. — Мне б Дмитрия Александровича увидеть.

Мужик ухмыльнулся.

— В «Трёх Щуках» с утра заседает. Как ушёл — так и не возвращался. Езжайте туда, ваше благородие, не ошибётесь.

Я покачал головой. Нет, определённо, Сабуров — человек невероятной стойкости. Или невероятной привычки. Или и того и другого. Железо! После вчерашнего — и снова в «Три Щуки», надо же…

Я оставил Буяна у коновязи — рядом с сабуровскими конями, которые приняли его в компанию с лошадиным равнодушием, — подхватил из седельной сумы ранец с Лепажами и кобурами, испрошенными Сабуровым в записке, и пешком отправился в «Три Щуки». Дорогу я уже знал.

В кабаке с утра было пусто. Только пара помятых гусар, невесть как оказавшихся в Порхове, да за дальним столом, у того самого окна, где мы вчера сидели с исправником и Калининым, обнаружился Сабуров. Перед ним стояла кружка пива, а на столе красовалось блюдо с варёными раками, которых Дмитрий Александрович поглощал с таким видом, будто кроме этого занятия более увлекательных в его жизни не существовало.

Рядом с ним сидел незнакомый мне мужик. Был он довольно молод, лет тридцати, крепко сбитый, с загорелым лицом и белёсыми, выгоревшими на солнце бровями. Военная косточка видна была за версту: посадка, разворот плеч. Но при этом какой-то расхлябанный, весёлый, с расстёгнутым воротником мундирной куртки и кружкой пива, в которую он то и дело нырял носом.

— О! — Сабуров увидел меня первым. — Дубравин! Вот, лёгок на помине! Иди, иди сюда. Пиво будешь?

— Нет, — сказал я и сел. Пива с утра мне не хотелось ни вчера, ни сегодня, и, надеюсь, такого утра, когда захочется, у меня не будет долго.

— Знакомься, — Сабуров ткнул раком в сторону соседа. — Яков Петрович Ситников, поручик. Командует экспедиционным отрядом здешнего гарнизона. Разведка, вылазки, зачистки — всё на нём. Яша, это Дубравин. Тот самый, про которого я тебе рассказывал.

Поручик протянул руку. Рукопожатие его было крепкое и будто бы дружеское. Глазами он смотрел на меня живыми, весёлыми, и, кажется, никакого подвоха в том взгляде не было.

— Наслышан, — кивнул Ситников. — Дмитрий Александрович тут про вас такого наговорил, что я уж думал — привирает, как обычно.

— Я никогда не привираю! — оскорбился Сабуров. — Я приукрашиваю. Это разные вещи, понимать надо! Ну! — он повернулся ко мне. — Принёс?

— Принёс, — я поставил ранец на лавку. — Объяснил бы ещё, на кой с ними таскаться…

— А ты не спрашивай, а надевай, — Сабуров махнул рукой. — Покажи Якову Петровичу. А то я ему на словах обрисовал, а он никак в толк взять не может.

Я хмыкнул, достал из ранца кобуры и ремень, снял сюртук, надел кобуры. Вложил пистолеты, затянул ремешки на бёдрах и замер, сложив руки на груди. Сабуров наблюдал с выражением антрепренёра, представляющего публике новый аттракцион.

— Вот! — он ткнул надкусанным раком в мою сторону. — Видишь, Яша? Обычно пистоли у тебя где? В седле, в чушках. Слез с коня — и всё. Стоишь с фузеей или штуцером, да перезаряжаешь после каждого выстрела. А мертвяк-то ждать, пока ты перезарядишься, не станет. Он не хочет ждать, Яша, он жрать тебя хочет. А тут — у тебя ещё два выстрела, всегда при себе. На скаку не выпадут, ходить не мешают, выхватить — одна секунда. Ещё и смотрятся так, что дамы в обморок падать станут. Ну?

Ситников привстал, обошёл вокруг меня, присел, посмотрел, как сидят кобуры. Потянул за петлю, достал пистоль. Попробовал вложить обратно, накинул петлю… Присел ещё раз, оглядел ремешки на ногах, подёргал.

— Годится, — сказал он, выпрямившись. — Ладно скроено. Кто делал?

— Да скорняк один, — ответил я. — Руки у него, как видишь, откуда надо растут.

— Тут не поспоришь, да, — Ситников кивнул. — И что, ты на весь отряд себе взял? — повернулся он к Сабурову.

— Как есть, — Сабуров откинулся на стуле и заложил руки за голову. — Двадцать штук. Жду не дождусь, пока сделают.

Ситников посмотрел на кобуры, почесал в затылки и сел.

— На весь отряд я, пожалуй, брать не стану… А вот, как ты, двадцать штук закажу. Сколько?

Сабуров глянул на меня с выражением, которое я уже начинал узнавать. Кажется, оно означало «молчи, Дубравин, и не мешай».

— Двенадцать рублей за комплект, — сказал Сабуров. — Две кобуры и ремень.

Ситников поперхнулся пивом.

— Ты ошалел, что ли? За двенадцать рублей пистоль купить можно!

— Ага. И носить его в кармане. Или в седельной чушке, откуда ты его, когда мертвяк на тебя прыгнет, доставать будешь до второго пришествия. Нет, Яша, двенадцать — цена честная.

— Двенадцать — грабёж, — Ситников скрестил руки на груди. — Восемь. И без ремня, ремень мы свой приладим.

— Десять. И то только потому, что без ремня.

— Девять.

— Девять? — Сабуров сделал паузу, будто мучительно размышлял, потом кивнул. — Но только из уважения к тому, что сразу большой заказ. По рукам?

— По рукам.

Они ударили по рукам — буквально, хлопнув ладонями над столом так, что кружки подпрыгнули. Ситников полез в карман, отсчитал монеты — задаток, половину суммы, — и ссыпал на стол. Сабуров не считая, сгрёб кучу в сторону.

— Присылай, как будут готовы, — сказал Ситников, поднимаясь. — Мне к казарме пора, у меня через час построение. Рад знакомству, Александр Алексеевич, — кивнул мне. — Надеюсь, увидимся ещё. Если мертвяки не сожрут, — он ухмыльнулся, откозырял Сабурову и вышел.

Я стоял посреди трактира, в кобурах и с Лепажами на бёдрах, и пытался осмыслить то, что только что произошло.

— Дмитрий Александрович, — сказал я медленно. — Это что сейчас было?

Сабуров, уже вернувшийся к ракам, посмотрел на меня поверх кружки и широко ухмыльнулся.

— Это, Александр Алексеич, была выгодная сделка. Я ж тебе говорил, что мы с тобой здесь новую моду устроим? Вот так и будет. А когда Яшкины стрельцы в таких кобурах щеголять начнут — ух, что начнётся! Их ещё на балы надевать станут, помяни моё слово! Это ж вещь, Дубравин, вещь!

— Подожди, — я сел и поднял руку. — Это всё прекрасно. Но мой скорняк — один человек. Он твоих двадцать… Ну осилит. Ещё двадцать — ну допустим, если баб ему в помощь дать. А остальное? У меня ж не мануфактура!

Сабуров допил пиво, вытер усы и встал.

— А это тоже вопрос решённый. Допивай своё… А ты что, так ничего и не заказал? Ну ладно. Забирай деньги и пойдём.

— Куда?

— Увидишь, — Сабуров подмигнул и двинулся к двери.

Я собрал со стола монеты, ссыпал в карман, убрал в ранец свою сбрую и пошёл следом. Что бы Сабуров ни задумал, спорить с ним было бесполезно. Это я уже усвоил.

Сабуров вёл меня по городу уверенно и не оглядываясь. Свернули раз, другой, прошли мимо лавки мыловара, от которой несло щёлоком, мимо сапожника, мимо скобяной и, наконец, остановились перед вывеской: «Оружейная лавка Брюхова. Ружья, пистоли, принадлежности».

Заведение было основательное — каменный первый этаж, деревянный второй, решётки на окнах. Через мутное стекло виднелись стволы, ложа, ремни, и на прилавке, прямо у окна — табличка крупными буквами: «ПОРОХУ НЕТЪ!» Ниже было приписано помельче, другой рукой: «Совсемъ нетъ!»

Сабуров толкнул дверь и вошёл, я — следом за ним. Звякнул колокольчик. Внутри пахло ружейным маслом, кожей и деревом. По стенам были развешаны фузеи, мушкеты, штуцера, на стендах стоял пистоли разных калибров и фасонов, на полках были разложены расходники: пули, фляги, пороховницы, шомполы, кремни. На отдельном прилавке — сбруя: чушки седельные, перевязи, ремни, ножны. Лавка для серьёзных людей, не для мальчишек с рогатками.