Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Ну, надо же. Попал, ей богу, попал! — ошарашенно гаркнул Тургенев.

— Еще попытка! На тридцати шагах! — хохотнул Ливен, со звоном шлепнув очередной золотой на пустую бочку.

Я плавно вывел ствол, поймал ритм волны. Выстрел. Откуда-то со стороны, из Фединых воспоминаний, пришло понимание, и как целиться, и как стрелять.

Грянул выстрел. Горлышко бутылки дрогнуло и исчезло под темной водой.

— В яблочко! — взревел Козицкий.

Опустив ствол, я с довольной ухмылкой обернулся, чтобы забрать выигрыш.

Но вместо веселых лиц кавалеров уткнулся взглядом в суровую, обветренную физиономию старшего лейтенанта Ратманова. За его спиной, словно каменные истуканы, замерли двое дюжих матросов.

Ратманов молча, тяжелой широкой ладонью накрыл мои пистолеты, лежавшие на бочке.

— Извольте сдать оружие, граф, — сухо, без малейшей интонации отчеканил он. — И следуйте за мной. Капитан Крузенштерн требует вас к себе немедленно.

Глава 11

Ратманов сгреб мои пистолеты пудовой лапищей — легко, словно это были детские игрушки. Спорить с старпомом посреди палубы я не стал. Молча кивнул и зашагал следом.

Кавалеры за спиной мгновенно притихли. В морском воздухе явственно запахло жареным.

Мы спустились по крутому трапу. Ратманов, шедший впереди, не оборачиваясь, но мрачно бросил через плечо:

— На британском флоте, ваше сиятельство, за азартную игру и пальбу без приказа порют линьками у мачты. А у нас могут просто в железо заковать до первого порта. И поверьте, Иван Федорович — человек крутой.

Я хмыкнул про себя. Не пугай, пуганые. Вслух же ответил предельно вежливо и корректно:

— Благодарю за предупреждение, Макар Иванович. Учту. Всенепременно!

Каюта капитана разительно отличалась от общаги Резанова. Здесь царил маниакальный порядок: хронометры в ящичках из красного дерева, стопки карт, свернутые в идеальные трубки, надраенные до слепящего блеска секстанты. Крузенштерн сидел за столом, непреклонный и прямой, как корабельное орудие.

— Азартные игры на деньги, граф? — процедил он вместо приветствия. — Развращение посольской молодежи? Пальба из огнестрельного оружия на судне Его Императорского Величества⁈ Вы в своем уме? Мне плевать на ваши титулы. Я прямо сейчас отправлю вас в карцер на хлеб и воду, а в Копенгагене ссажу на берег!

— Позвольте, господин капитан! Мы всего лишь…– начал было я, но тут тонкая дощатая переборка скрипнула, и дверь каюты резко распахнулась. На пороге стоял Николай Петрович Резанов. Камергер был бледен, дышал тяжело, а глаза его горели уязвленным самолюбием. Звукоизоляция на деревянном судне, как я уже успел убедиться, отсутствовала как класс — скандал было слышно на всю корму.

— Что здесь происходит, Иван Федорович⁈ — с порога взорвался посланник. — По какому праву вы учиняете допрос лицу из моей дипломатической свиты? Граф Толстой подчиняется мне!

— Граф Толстой устроил на палубе стрельбу и азартные игры! — Крузенштерн с грохотом ударил кулаком по столу. — Это военный корабль, Николай Петрович! Здесь царит Устав, а не правила петербургских борделей! Я капитан, и я требую дисциплины!

— Вы, Иван Федорович, всего лишь извозчик! — презрительно, с наслаждением выплюнул Резанов, бросив на стол свои перчатки. — Ваша задача — доставить меня и мое посольство в целости. А чем развлекаются благородные кавалеры в пути, вас касаться не должно! Юношам скучно. Если графу угодно стрелять по бутылкам — пусть стреляет. Вы еще заставьте их палубу драить, как ваших мужиков!

Крузенштерн медленно поднялся из-за стола.

— На борту вверенного мне корабля, ваше превосходительство, я единственный судья и командир! — отчеканил капитан, опираясь костяшками о стол. — Так велит Морской устав Петра Великого! Ваши подопечные подвергает судно опасности! И я не потерплю своеволия!

Тут мне стало ясно: они спорят не из-за меня и не из-за этих молодых шалопаев. Это все лишь повод.. Дело — дрянь. Сейчас два высших руководителя экспедиции вцепятся друг другу в глотки, экспедиция закончится прямо тут, в датских водах. Эти два медведя сцепились из-за властных полномочий. И очень может быть, что крайним сделают меня.

Пора их развести по углам ринга.

— Господа, позвольте! — воскликнул я, прерывая скандал.

Оба возмущено уставились на меня, но идеально вежливый тон и мой спокойный взгляд на мгновение прервали ссору.

— Никакого бунта и нарушения субординации. Виноват, господин капитан, недооценил строгость флотских порядков. Был неправ, вспылил. Злого умысла не имел. Никто же не пострадал, так? Ну и к чему эти разборки?

Крузенштерн осекся, удивленный моей наглостью. Резанов тоже нахмурился.

— Карты, Иван Федорович — исключительно средство от морской тоски, — продолжил я ровным голосом. — Ставки шуточные. А что до стрельбы… Николай Петрович, мы ведь плывем к неведомым берегам? Америка, алеуты, дикари всякие? Ну вот. А я, как человек военный, обязан поддерживать форму. Тренировал глазомер исключительно ради защиты нашего посольства. Заметьте, стрелял строго за борт, ни единой щепки на вашем прекрасном корабле не задето.

Капитан смерил меня тяжелым, испытующим взглядом. Он явно не ожидал услышать что-то логичное вместо привычных аристократических истерик. Понял, что я технично съезжаю с темы, но формально придраться было не к чему: корабль цел, матросы не пострадали, а посол стоит горой за своего человека.

— Глазомер, значит… — он выразительно посмотрел на Ратманова. — Макар Иванович, верните графу оружие.

Затем капитан снова повернулся ко мне, и голос его лязгнул металлом:

— Но запомните, граф. Еще один выстрел без моего личного приказа. Еще один карточный стол на верхней палубе… И вам не поможет ни заступничество посланника, ни ваш высокий статус. Вы сойдете на берег. Не смею вас более задерживать, граф!

Я коротко поклонился и уже повернулся к двери, когда голос капитана догнал меня в спину:

— И вот ещё что, граф, — произнес Крузенштерн, глядя на меня, чуть наклонив голову набок, как натуралист разглядывает жука, прикинувшегося веткой. — Как только мы прибудем в Данию, я напишу запрос в Академию художеств. Попрошу прислать список выпускников и руководителей последних лет. Ответ надеюсь получить еще в Копенгагене.

На мою недоуменно поднятую бровь капитан пояснил:

— Формальность, конечно. Бумажная рутина, — он сделал паузу. — Просто люблю порядок в документах. И очень интересуюсь, как на наш корабль смог попасть столь… меткий художник!

Все это было сказано ровным, почти равнодушным тоном, будто бы между делом. Но у меня по спине прошёл холод, как от айсберга размером с пол-Гренландии.

— Разумеется, господин капитан, — произнёс я, не дрогнув лицом. — Порядок — основа флота.

Поблагодарил Резанова. Вышел. Забрал пистолеты у Ратманова. И только в своей каюте, прислонившись спиной к переборке, позволил себе тихо, от души выматериться.

Письмо в Академию. Список выпускников. Фёдора Ивановича Толстого в этом списке, разумеется, не будет. Там будет Фёдор Петрович. Другой человек.

Чертов немец!

Следующее утро на «Надежде» началось вроде бы, как обычно. Проснувшись в качающемся гамаке, я лежал, прислушиваясь к скрипу снастей, стонам деревянного корпуса и ударам волн о борт корабля.

Интересное дело. Мой жизненный опыт и Федькин молодой задор в рамках одной биологической единицы создавали жуткую смесь. Юный граф действительно оказался без тормозов. Меня это даже пугает. Чего я еще выкину? Дам в морду старпому? Вызову на дуэль посланника? Плюну на палубу? Страшно подумать.

И в то же время — какой это кайф! Плюнуть на все, на этих затянутых в мундиры и шарфы индюков, и жить своей жизнью. А если кто-то станет докапываться — делаю оскорбленный фейс и требую этой, как ее… сатисфакции.

До завтрака еще было время, и я решил почистить свои пистолеты. Надо внимательнее отнестись к средствам защиты своей дворянской чести.