Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

Аккуратно разложил на лаете пушки свои возвращенные Ратмановым дуэльные «Лепажи». Чистя роскошное французское оружие, с досадой разглядывал идеально гладкую внутренность ствола. Для местных бретеров это был венец творения, но я-то прекрасно понимал всю ущербность конструкции. Гладкоствол — это, по сути, дробовик. Сферическая свинцовая пуля, проходя по каналу, неминуемо бьется о стенки и летит к цели по совершенно рандомной траектории. Попасть в бутылку на десяти шагах (или в штабс-капитана — на пятнадцати) сойдет, но ведь мне однажды может понадобиться один гарантированно точный, снайперский выстрел.

Чтобы закрутить пулю, требуется нарезной ствол. Хотя бы неглубокие, спиральные царапины внутри ствола, которые зададут свинцу вращение и стабилизируют полет. Начальная скорость пули этого карамультука невелика, а значит, пуля не сорвется даже из неглубоких нарезов. Только вот где их взять?

Вздохнув, я отложил пистолет в сторону. На раскачивающемся деревянном паруснике, где нет ни точных тисков, ни каленых резцов, ни трезвых оружейников, провернуть такую ювелирную операцию абсолютно нереально. Придется пока полагаться на удачу!

Тут меня отвлекли необычные звуки с палубы. Сквозь обычный фоновый шум плавания пробился стук топоров, крики боцмана и яростный матросский мат.

Заинтригованный, поднялся на палубу — и получил в лицо такой удар, что невольно отшатнулся.

За семь лет в Юго-Восточной Азии пришлось мне вдыхать разные «ароматы». Протухший дуриан на рынке в Сиемреапе, откуда эвакуировали целый этаж торгового центра. Тухлую рыбу прахок, которую камбоджийцы считают деликатесом, а весь цивилизованный мир — биологическим оружием. Корейский кимчи полугодовой выдержки, который прислал партнер по бизнесу — офис потом проветривали три дня, а уборщица уволилась.

Так вот, всё это были цветочки. Нежные, мать их, фиалки. Лёгкий бриз по сравнению с тем, что извергалось сейчас из трюма «Надежды». На палубе тащило так, словно в трюме нашего славного шлюпа скончалось и успело слегка протухнуть небольшое стадо бегемотов.

Оглянувшись, я увидел, что у главного трюмного люка кипела работа. Матросы, отплевываясь и поминая всех морских чертей, вытаскивали на свет божий тяжелые дубовые бочки. Дерево рассохлось, и сквозь щели на чистую после утренней приборки палубу сочилась мутная, серо-зеленая слизь, источавшая то самое инфернальное амбре.

Капитан Крузенштерн бледный как смерть стоял над этой баррикадой, прижимая к носу платок. Рядом мрачной тенью возвышался старший лейтенант Ратманов. Впервые мне довелось увидеть, как можно грязно матерится одним выражением лица.

А я, знаете ли, повидал в жизни некоторое дерьмо.

— Вскрывайте следующую, Макар Иванович, — глухо скомандовал капитан.

Ратманов кивнул полуголому матросу, тот подцепил ломом крышку, хрустнуло дерево, и в лицо нам ударило новое облако зловония. Когда-то это было о квашеной капустой, теперь — превратилось в гнилую, бурлящую жижу.

— Господи Иисусе, — пробормотал подошедший ко мне лейтенант Левенштерн, прикрывая лицо платком. — Вот мы и приплыли, граф.

— Отчего? — ответил я, стараясь дышать ртом. — Ну, сгнила капуста. Обидно, конечно. Под водочку бы пошла… Переживем как-нибудь на солонине и сухарях.

Левенштерн посмотрел на меня с натуральным ужасом.

— Граф, да это наша жизнь и здоровье! Защита от цинги! Знаменитый английский капитан Джеймс Кук трижды обошел вокруг света и спас свою команду от страшной смерти только благодаря таким вот бочкам с кислой капустой! Это первейшее средство против цинги. Без противоцинготных средств, как только мы выйдем в океан, у матросов начнут выпадать зубы, почернеет кожа, а потом мы просто начнем выкидывать трупы за борт!

Черт. И правда, цинга — бич мореплавателей. Привыкнув к поливитаминам, я и забыл про это.

— Кто закупал провизию⁈ — голос Крузенштерна сорвался на рык, перекрывая шум ветра в снастях. — Какая сволочь загрузила эту отраву на мой корабль⁈

— Осторожнее в выражениях, капитан!

На палубу, кутаясь в плащ, величественно выплыл камергер Резанов. За его спиной испуганно семенил приказчик Шемелин. Лицо посланника пошло красными пятнами — публичный крик Крузенштерна он воспринял как личное оскорбление.

— Провизию закупали интенданты моей Российско-Американской компании! — чеканя каждое слово, заявил Резанов. — И я лично, как руководитель экспедиции, гарантирую, что это был товар самого высшего сорта!

— Высшего сорта⁈ — Крузенштерн саркастически усмехнулся, а Ратманов от души пнул зловонную бочку сапогом. — Полюбуйтесь на ваш высший сорт, Николай Петрович! Этой гнилью даже свиней кормить нельзя!

Резанов надменно вскинул подбородок. Уступать на глазах у всей команды он не собирался.

— Мои люди кристально честны! А вот ваши матросы, Иван Федорович… — камергер многозначительно обвел взглядом палубу. — Я наслышан о флотских хитростях. Ничуть не удивлюсь, если они нарочно залили в бочки протухшую воду!

— Что вы несете⁈ Зачем им это⁈ — взревел Ратманов, хватаясь за эфес палаша.

— Затем, сударь, — Резанов презрительно прищурился, — чтобы под благовидным предлогом вынудить нас бросить якорь в ближайшем европейском порту! Чтобы гулять по кабакам и девкам вместо тяжелой службы! А вы хотите дискредитировать меня и мою Компанию, капитан!

На лице капитана заходили желваки, и прямо на глазах у онемевшей команды разразился грандиозный срач. Господин капитан и господин посланник обвиняли друг друга во всех смертных грехах.

Стоя у борта, я слушал эту перепалку и внутренне усмехался. Боже, какие знакомые расклады. Как опытный коммерсант, я видел эту ситуацию насквозь.

Крузенштерн был абсолютно прав: провиант — дерьмо, идти дальше нельзя. Резанов, как топ-менеджер, искренне верил, что оплатил элитную поставку, и теперь защищал честь мундира. А разгадка была проста как мычание. Подрядчики Российско-Американской компании в Кронштадте подвели босса, напихав в бочки старое, тухлое, копеечное дерьмо с нарушением технологий засолки. А разницу положили в карман.

'Никто тебя не оскорбляет, Коля, — мысленно обратился я к красному от гнева Резанову. — Тебя просто технично кинули подчиненные. Обычное дело!

Скандал тем временем достиг апогея. Пора было это прекращать, пока они друг друга на дуэль не вызвали. Прямо тут, у гнилой бочки.

Пришлось вновь изображать голубя мира.

— Господа, простите великодушно, что вмешиваюсь, — я примирительно поднял руки. — Кронштадтские барыги — воры известные, обманут и глазом не моргнут. Но кто бы ни был виноват, факт налицо: цинга разбираться не будет, кто тут прав. Нам нужны новые запасы.

Крузенштерн тяжело задышал, сжимая кулаки, но кивнул. Немецкая прагматичность взяла верх над яростью.

— Граф прав. Без противоцинготных средств в Атлантику мы не пойдем. Займемся этим в Копенгагене. А эту дрянь… — он брезгливо отвернулся. — За борт!

Резанов скрипнул зубами, но промолчал, резко развернулся и ушел к себе в каюту.

Матросы с радостным улюлюканьем принялись кантовать бочки. Плюх! Плюх! Зловонные снаряды полетели в серые воды Балтики, оставляя за собой мутный след.

Лица команды посветлели. Шумные споры начальства их волновали мало, а вот слово «Копенгаген» подействовало как магия. Пока будут закупить капусту, «Надежда» будет стоять на рейде. Трактиры, берег, ром, бабы!

Чуть в сторону, присев на бухту каната, Курляндцев торопливо зарисовывал происходящее в альбоме. Матросы в помпе, бочки, Крузенштерн с платком в носке. Карандаш летал по бумаге. Настоящий художник — ему всё натура.

Поймав мой взгляд, он радостно замахал:

— Фёдор Иванович! Какая экспрессия! Вы тоже делаете зарисовки? Покажите потом?

— Непременно, — отозвался я, озираясь по сторонам в поисках — куда бы от него сбежать. Смотрю, чуть в стороне мрачной статуей застыл судовой лекарь Карл Эспенберг. Он смотрел на плавающие за бортом ошмётки капусты с таким видом, будто хоронил родных.