Самозванец (СИ) - Коллингвуд Виктор

— Простите, месье Курляндцев, мне надо срочно переговорить с доктором!

И слинял. Покажу, Степан, непременно. Как только научусь рисовать что-нибудь посложнее картошки с ушами.

Подошёл к доктору ближе, затеял разговор. Перешли на французский — он по-русски не знал ни слова.

— Что думаете, месье? Как будем избегать цинги?

Эспенберг важно кивнул и заговорил с видом великого учёного:

— Против цинги у нас испытанные средства: солодовое сусло, еловый отвар и, разумеется, регулярные кровопускания. Влажные миазмы и солёный воздух неминуемо нарушат баланс гуморов…

Я стоял и молча пялился на него. В голове медленно закипало.

Капец, наш эскулап — просто дикарь. Он нихрена не вдупляет за медицину. То что он сейчас чепушит, даже близко не похоже на реалии.

Сам я, прямо скажем, не знаток медицины. Но шестой десяток в прошлой жизни заставил побегать по врачам. Тут и там кое-чего понахватался. Опять же, Алла моя, даром что раменская, была фанаткой ЗОЖ. Про всякие БАДЫ и витамины мне все уши прожужжала. Я тогда эти разговоры терпеть не мог, считал их слишком стариковскими.

А зря. Сейчас бы пригодилось. Но кто знал?

Вечером нас снова собрал Резанов на карты. Камергер был всё ещё на взводе после утреннего скандала с гнилой капустой.

— Сами не могут сохранить ничего, а нас обвиняют! — кипятился он, шлёпая карты на стол. — Мои люди закупали высший сорт, а теперь выходит, что мы во всём виноваты!

Молча кивнув, я взял карты и начал аккуратно пощипывать мажоров. Ставки были мелкие, но настроение у всех поднялось. Резанов выиграл пару раз, расслабился, и вскоре разговоры перекинулись на байки. Посланник рассказывал придворные сплетни — про любовниц императора, про выходки великого князя, — а остальные слушали, развесив уши.

Сидел я, слушал, и чувствовал, что тоже хочу блеснуть. Вот будто меня кто-то за язык тянет! Молодость, молодость…

— Николай Петрович вращается в высших сферах, а я тоже побывал на высоте! — вклинился я в разговор. И поведал, как летал на воздушном шаре над Петербургом. На самом деле я полета, конечно, не помнил, но смиксовал воспоминания о полетах из своей прошлой жизни — довелось полетать и над Питером, и над Москвой и на вертолете, и на легкомоторном самолете.Резанов обиженно надулся — все внимание переключилось на меня.

Затем я рассказал, как мы с Вяземским спустили с лестницы обнаглевшего квартального, который приперся утихомиривать нашу пьяную компанию.

Кавалеры радостно заржали, оценив гвардейскую удаль.

Все, кроме надворного советника Фоссе. Этот бывший полицейский чин с ментовской повадкой и подозрительным прищуром сразу мне не понравился.

— Полноте бахвалиться, граф, — сухо процедил он, раздражающе позвякивая ложкой по стакану. — Сказки это всё. Гвардейские офицеры, при всём их гоноре, не столь дерзки, чтобы на полицию руку поднимать. В участок бы вас свезли вмиг-с.

Слова прозвучали как хлесткая пощечина. И вроде бы, вопрос-то плевый! Подумаешь, мент не поверил братку! Но двадцатилетнее дворянское сознание среагировало мгновенно. Мозг окатило жгучим адреналином уязвленной чести. Ах ты, козлина!

Медленно отставив стакан, я подался вперед, чувствуя, как лицо каменеет и наливается горячей кровью.

— Вы меня во лжи обвиняете, милостивый государь?

— Нет, что вы-с, — Фоссе ничуть не смутился, лишь гаденько улыбнулся одними губами. — Просто констатирую некое юношеское преувеличение. Фантазию-с.

— Стало быть, во лжи, — тихо, но так, что в кают-компании разом повисла мертвая тишина, резюмировал я. — А готовы ли вы, Федор Павлович, ответить за свои слова у барьера? Сразу по прибытии в Копенгаген? Дистанция десять шагов, стреляемся, пока один из нас не сможет продолжать!

Физиономия бывшего квартального мгновенно утратила надменность, сменившись землистой бледностью. Стреляться с известным столичным бретером в его карьерные планы явно не входило.

— Простите, был неправ. — выдавил он из себя и поспешно удалился.

Разумеется, замять скандал не удалось. Буквально через полчаса, срочно вызванный в каюту Резанова, я выслушивал гневную тираду посланника.

— Вы в своем уме, граф⁈ — бушевал Николай Петрович, нервно расхаживая по тесному пространству и гневно сверкая глазами. — Бросать вызов надворному советнику из-за пьяной застольной болтовни! Мы дипломатическая миссия, а не банда разбойников! Если вы немедленно не прекратите свои выходки, я клянусь честью, ссажу вас на берег в Копенгагене! Отправитесь в Петербург под конвоем с позорным рапортом!

— Вы в своём уме, граф⁈ — взорвался Резанов, сверкая глазами. — Бросать вызов надворному советнику из-за пьяной болтовни⁈ Мы дипломатическая миссия, а не разбойничья шайка! Ещё одна такая выходка — и я вас ссажу на берег в Копенгагене! Отправитесь в Петербург под конвоем с позорным рапортом!

И вот тут мне бы уступить, повиниться, примириться, все такое. Но я вместо этого встал и вышел, хлопнув дверью. Пошел ты нахрен, «начальник».

На палубе ветер хлестнул в лицо. Я облокотился на фальшборт и тихо, от души, выматерился.

Крузенштерн хочет проверить меня через Академию художеств. Резанов только что пообещал списать на берег.

Вот я и попал.

Между двух медведей.

Может, зря я их мирил? Пусть бы грызли друг друга дальше. А я бы просто смотрел и улыбался.

Он очнулся в теле психолога элитного лагеря для трудных мажоров. Избалованных сынков ждёт очень плохое лето.

https://author.today/reader/577126

Глава 12

Спустя несколько дней изматывающей качки и бесконечного скрипа помп, штормовая Балтика наконец-то сжалилась над нами. Утром промозглый туман неохотно рассеялся, и на горизонте проступили сочные зеленые берега пролива Зунд. Мы подходили к Копенгагену.

Сначала к борту «Надежды» подскочила юркая парусная лодка, с которой по штормтрапу деловито вскарабкался местный лоцман — невозмутимый, обветренный датчанин в толстой вязаной куртке с трубкой в зубах. Соваться в хитросплетение местных мелей без такого «проводника» было чистым самоубийством. Крузенштерн обменялся с ним парой отрывистых фраз, в мозолистую ладонь перекочевало несколько монет, и лоцман по-хозяйски встал рядом с рулевым.

Чем ближе мы подходили к рейду, тем больше я поражался. Все проливы были буквально усеяны мачтами и парусами. Настоящий морской автобан: десятки пузатых торговых бригов, стройные фрегаты, суетливые рыбацкие шхуны сновали туда-сюда, расходясь на считанных метрах. Над всей этой суетой довлели ощетинившиеся десятками чугунных стволов бастионы морской крепости Трекронер — Трёх Корон. Она стояла прямо на воде, строго контролируя вход в гавань.

— У датчан все поставлено четко! — мрачно заметил старпом Ратманов. — Берут деньги с каждого корабля, проходящего Проливы. Тут бесплатно даже чайка не пролетит!

На это я лишь пожал плечами. Государственный рэкет в чистом виде. Плавали, знаем.

Наконец, с носа «Надежды» с оглушительным грохотом ухнула в воду якорная цепь. И едва матросы успели закрепить снасти, как по палубе разнесся будоражащий слух.

Лейтенант Ромберг, опустив подзорную трубу, взволнованно обернулся к командиру:

— Иван Федорович, взгляните! Прямо по соседству с нами на рейде! Датская Ост-Индская компания!

Естественно, любопытство пересилило любую субординацию. Вся верхушка экспедиции высыпала к правому борту. Крузенштерн прильнул к окуляру трубы.

— Двухдечный гигант… Красавец, — в голосе обычно невозмутимого капитана проскользнули нотки восторга и зависти.

— Это корабли высшей лиги, господа. Надобно засвидетельствовать почтение коллегам. Макар Иванович, рупор!

Ратманов подал здоровенный медный раструб. Крузенштерн перегнулся через фальшборт и гаркнул так, что над волнами эхом разнеслось:

— Ахой, на ост-индце! Приветствуем от имени Российского Императорского флота! Дозвольте подняться на борт!