— А прочие ахматичи? (имеются в виду дети хана Ахмата) — спросил Ощера.
— Прочих можно не считать, — я стал загибать пальцы. — Ахмат и Сайид легли на Сурской дуге. Хасан сидит у нас. Остаются Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан да Джанай… но это дети. За ними стоят матери да дядья по матерям, а сами они пока никто и зовут их никак.
(От авторов: в нашей реальности Ахмат погиб в январе 1481 года, и его сыновья, среди которых были и Муртаза и Шейх-Ахмед, ещё двадцать лет делили остатки Большой Орды, пока в 1502 году её не добил Менгли-Гирей. В этом мире Ахмат сложил голову раньше, дележ наследства начался раньше, а Менгли-Гирей стоит не над трупом Орды, а рядом с нею, в союзниках.)
— Стало быть, режутся братья? — с надеждой спросил Ощера.
— В том и беда, что нет. Грызутся, но не режутся. Мурз друг у друга переманивают и только.
— Погоди, — Ощера поднял ладонь. — Как это нет? Стол отцов один, их двое… и нет войны?
— А вот так. Слушай дальше, там весело. Муртаза примерно год назад, ещё до похода на Литву, собрал в Сарае мулл и потребовал, чтобы те объявили брата ослушником отцовой воли и вероотступником заодно. Но муллы люди мудрые. Помялись, сослались на волю Всевышнего и разъехались по улусам… от греха. А Шейх-Ахмед в ответ учинил такое, что к Муртазу, говорят, три дня было не подойти.
— Что учинил?
Я вынул из-за пазухи тряпицу, развернул и положил на стол монетку. Серебряную, кривовато битую, размером с ноготь.
— Шейх-Ахмед начал бить свою деньгу. Со своим именем. Погляди, тут вязью писано… хан Шейх-Ахмед, сын Ахмада.
Ощера взял монетку двумя пальцами, поднёс к свече и присвистнул.
— Это ж он себя, выходит…
— Ханом объявил, не спросясь. В степи своя деньга весит поболе иной битвы. Муртаза сидит в столице и зовётся старшим, а серебро по низовым базарам ходит братнино. И каждый купец, что берёт эту деньгу в оплату, каждый мурза, что платит ею нукерам… как бы за Шейх-Ахмеда голос подаёт. У них, по сути, сейчас тихая война, — так и хотелось сказать холодная… — и мне понятно почему Олелькович просит выпустить Хасана. У них там такая неразбериха, что легко может всё вспыхнуть.
— Так отчего сабли-то в ножнах? — не унимался Ощера.
— Оттого, что воевать им нечем, — ответил я. — Войска орды сильно поредели после Сурской дуги… и, по сути, они спасли себя от междоусобицы тем, что пошли войной на Литву. К тому же казна у них пуста.
— А что Крым? — спросила Мария Борисовна.
— Улусы отъели друг у друга, что могли. Нукерам жалованье не плачено, кони не кормлены, мурзы смотрят, к кому перебежать повыгоднее. И вот тут на сцену выходит Менгли-Гирей.
У него, к сожалению, всё хорошо. Османы морем отправляют помощь и корабли разгружают в портах Кафы, но наверняка Крымских хан, ордынским братьям, отправляет дай Бог половину от этого. При этом Менгли вроде как послал братьям послание, в котором предупредил, что если они начнут лить кровь друг друга, он развернёт войска и заберёт их земли. Или же отправляйте войска на Литву и будет у вас серебро и полоны…
— И они пошли, — задумчиво произнесла Мария Борисовна.
— Да, потому как выбора у них другого не был.
То, что Олелькович сказал насчёт войны с Литвой и её ходом я конечно же следил. И знал, что татарский союз взял Канёв. Но что они дошли до Черкасс, сведений мне ещё не доходило.
Ощера покачал головой.
— Чудно выходит, — сказал он. — Друг другу в глотки готовы вцепиться, а в набег ходят вместе.
— Ничего чудного. Набег для них обоих… как бы сказать… и казна, и войско разом. Добыча кормит нукеров. Полон продаётся в Кафе. Серебро идёт на подкуп мурз. Кто из братьев привезёт из похода больше, тот и в дележе отцова наследства сильнее. Они не замирились, нет. Просто выжидают нужного момента.
В этот момент дверь отворилась, и вошёл Варлаам. Мы поднялись под благословение, он осенил нас скорым крестом и сел у окна.
— Много я пропустил?
— Орду, владыко, — ответил я. — Коротко если… братья грызутся за Сарай, но на Литву ходят вместе, потому что набег их обоих кормит.
— Про Канев я слышал ещё утром, — Варлаам огладил бороду. — И к слову, у меня есть, что добавить по этому вопросу.
Мария Борисовна подняла на него глаза.
— Говори.
— Вчера ввечеру приходил в храм божий человек из посольской свиты. Русский, из-под Смоленска, литовский подданный, веры нашей. Пришёл на исповедь… — владыка помолчал.
— Что он сказал?
— Менгли-Гирей берёт жену. Сестру Муртазы.
В кабинете на некоторое время стало тихо.
— Сговор уже был, — продолжил Варлаам. — Свадьбу ладят к осени, как с Черкассами управятся.
— Точно сестру? — спросил я. — Не дочь?
— Смолянин говорил сестру. Молодшую, от другой ахматовой жены. Имени не назвал… а может, и сам не знает.
Это были плохие новости, и я озвучил своё мнение.
— Пока что их союз держится на добыче. Но как только добыча кончится, начнётся дележ, и они перегрызутся сами. А союз… свадьба свяжет Крым и Сарай на поколение вперёд.
— И это ещё не самое худое, — подал голос Ощера.
— Не самое, — согласился я. — Самое худое, родится от этого брака сын и годов через пятнадцать… Сын от такого брака выйдет чингизид по обоим коленам, с правами на Крым и на Сарай. Сядет этакий внучек разом на оба юрта…
— А как же Муртаза? — спросила Мария Борисовна. — У него же свои дети есть. И…
— Менгли избавится от них, — перебил я Марию Борисовну. Она этого не заметила, а мои слова заставили её задуматься. Я же продолжил. — В итоге мы получим Орду, какой она была при Ахмате. Только вдобавок с поддержкой Кафы, их морем и с генуэзскими деньгами за пазухой.
— Свят, свят, — пробормотал Ощера. — Ведь тогда весь наш торг пойдёт через одни руки. Захотят, тамгу (пошлину) вдвое подымут. Захотят, вовсе запрут. Соль, рыба, шёлк, лошади степные… всё у них в горсти. Это я вам ещё про полон молчу, про набеги на окраины наши.
Ощера, как всегда, о своих деньгах пёкся, тогда как вопрос стоял куда хуже. Но говорил он всё равно правильные вещи. И сходились все в одном…
— Этого допускать нельзя, — сказала Мария Борисовна.
— Нельзя, — кивнул я. И меня посетила одна заковыристая мысль, а именно почему мы вообще разговариваем на эту тему. Как-то сразу я не подумал об этом. — Послушайте, а мы не делаем случайно скоропалительных выводов?
Все повернулись ко мне.
— Поясни, Дмитрий Григорьевич, — попросила Мария Борисовна.
Я побарабанил пальцами по столешнице.
— Смолянин, — я посмотрел митрополиту в глаза. — Откуда нам знать, что он говорил правду?
Варлаам открыл рот… и закрыл. Спорить с очевидным он не любил.
— Ты сам посуди, — продолжил я. — Вчера в Москву въезжает посольство. На приёме Олелькович просит отпустить Хасана. А вечером того же дня из его же свиты идёт человек в храм и выкладывает на исповеди весть, после которой отпустить Хасана нам самим захочется. В тот же вечер, заметь. — Я развёл руками. — Слишком гладко одно к другому ложится.
Вслух я сказал далеко не всё. Главное осталось при мне.
И года ведь не прошло, как когда церковью правил Кирилл, а мне нужно было заставить заговорщиков высунуться из норы. И я тогда отправил Богдана в кремлёвский собор на исповедь. Мой сотник честно отстоял службу, а после шепнул протопопу Паисию, что знает имена тех, кто устроил засаду на нижегородской дороге.
Работа была грязная. Я это понимал и тогда, и сейчас. Только чистыми руками в этом веке делают разве что хлеб.
Тайна исповеди на Руси работает исправно. Только совсем не в ту сторону, в какую задумывалась. И если мы используем этот метод на благо своего княжества, почему литовцы не могут использовать наши же методы?
В кабинете стало тихо.
— Стало быть, литовец врёт? — наконец спросил Ощера.
— Не знаю, — честно ответил я. — Может, врёт, а может, свадьба и впрямь будет, но смолянина всё равно подослали, чтобы нас подтолкнуть. Одно другому, заметь, нисколько не мешает.
