Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

Дело явно спорилось. Если этот эксперимент удастся закрепить, то судя по всему, к началу надвигающейся Великой войны, а я точно знал, что она неминуема, у нас появится совершенно уникальный, невиданный для этого времени инструмент.

Настоящий отряд диверсантов глубокого залегания. Призраки леса, белорусские партизаны, которые будут действовать не в лобовых сшибках, а на коммуникациях. Без снабжения непобедимая армия корсиканца просто сожрет сама себя среди русских снегов. А уж то, что случаи каниба… Да лучше об этом даже не думать. Лучше пулю в лоб врагу, чем даже последнего подонка доводить до бесчеловечного состояния.

Естественно, казаки тотчас же попытались обмыть «мировую» и удачное завершение учений. На стол со стуком ставились пузатые штофы. Но пить я отказался наотрез. Командир, который пьет вместе с будущими подчиненными, теряет дистанцию, а значит — и власть.

Чтобы от меня отстали и не сочли заносчивым гордецом, я попросил гитару. Сел на лавку у печи и по их настойчивому заказу исполнил несколько песен.

Голос у меня был с хрипотцой, брал я глубоко, пел не местные романсы, а то, что рвало им душу — ритмичное, жесткое, о воинской доле, о степи и смерти. Они слушали, замерев, забыв про стынущую водку, а когда я отложил инструмент, в избе стояла звенящая тишина. Воспользовавшись моментом, я коротко попрощался и вышел на морозную улицу.

Я направился домой, чеканя шаг по скрипучему ярославскому снегу.

Режим дня нужно было соблюдать неукоснительно. Это стало моей новой религией. Я только-только начал по-настоящему чувствовать, как этот организм, это тело приходит в идеальную, звенящую форму. Мышцы налились тугой силой, дыхалка работала как кузнечные меха, ни разу не сбившись во время сегодняшней вылазки.

Это осознание собственного физического совершенства наделяло меня какой-то первобытной, пьянящей эйфорией. Я шел, вдыхая ледяной воздух полной грудью, и мне хотелось быть еще лучше, еще быстрее, еще сильнее и здоровее. Ведь чтобы вести за собой отчаянных рубак и дерзких мальчишек в самое пекло грядущей войны, я должен был стать для них не просто командиром. Я должен был стать для них непререкаемым идеалом. Механизмом, не знающим сбоев. И я им стану.

Глава 12

Петербург.

26 декабря 1810 года.

Внешне это было совершенно незаметно, но Николай Михайлович Карамзин изрядно волновался.

Одно дело — блистать в литературном салоне собственной супруги. Там он был непререкаемым авторитетом, царем и богом, плавающим в море всеобщего обожания и лести как рыба в воде. Там ловили каждое его слово. И совсем другое дело — присутствовать здесь, на приемах высочайшего уровня, куда его, конечно, приглашали, но где самому Николаю Михайловичу приходилось кланяться куда чаще, чем благосклонно принимать чужие поклоны.

— Ваше Императорское Высочество… — с легким, почти интимным придыханием произнес Карамзин, склоняясь над изящной ручкой Анны Павловны и лобызая ее с грацией великого, умудренного опытом соблазнителя.

— Я очень рассчитываю на то, что сегодня вы, господин Карамзин, будете проявлять предельную сдержанность. Ибо среди приглашенных присутствует человек, с коим у вас… скажем так, имеются серьезные распри, — тихо, но веско напомнила сестра императора. Властности в ней было едва ли не больше, чем во всех остальных Романовых вместе взятых.

Салон Великой княжны был абсолютным, непререкаемым эпицентром элитарного Петербурга. Если в Империи — да и в Европе — случалось что-то действительно важное, скандальное или судьбоносное, сперва это обсуждалось здесь, вполголоса, под звон хрусталя, а уже на следующий день разносилось по всем гостиным столицы.

Жена Карамзина, Екатерина Андреевна, будучи женщиной умной, даже не пыталась соревноваться с сестрой императора. Она решительно и с достоинством занимала почетное второе место на светском Олимпе. Негласное правило гласило: если гость оказывался действительно интересен Анне Павловне, на следующий день он непременно получал приглашение и к Карамзиным.

Но был один человек, которого Екатерина Андреевна не пустила бы на порог своего дома ни при каких обстоятельствах. Даже если бы он вдруг стал самым обсуждаемым лицом от Петербурга до Москвы. Речь шла о Павле Ивановиче Голенищеве-Кутузове. Жена — не враг своему мужу, а Николай Михайлович находился с Голенищевым-Кутузовым в состоянии холодной, практически открытой конфронтации.

Спасало лишь то, что их противостояние не могло вылиться в дуэль. Люди столь высоких чинов, увенчанные сединами и государственными регалиями, искренне считали, что стреляться на рассвете из-за взаимной, пускай и невыносимой ненависти — это моветон, удел пылких юнцов, а не мужей государственного ума.

— Ваше Высочество, я буду воплощением аккуратности, — Карамзин тонко, одними губами улыбнулся. — Но смею заметить, что единственное оружие, коим я владею поистине мастерски — это мое слово. Вы же не желаете, чтобы я весь вечер был нем, как рыба?

— О, нет. Ни в коем случае, — загадочно усмехнулась Великая княжна.

Анна Павловна скучала. В последнее время политический штиль привел к тому, что ее приемы утратили тот острый, эпатажный привкус, которым славились ранее. Изящный, интеллектуальный скандал между двумя высокопоставленными сановниками, искренне презирающими друг друга, был именно тем блюдом, которое могло взбодрить сегодняшнее собрание.

Поначалу всё шло гладко. Два представителя противоборствующих лагерей больше сорока минут умудрялись маневрировать в бальной зале, ни разу не пересекшись. Карамзину уже начало казаться, что им удастся разойтись с миром.

Но он недооценил хозяйку салона.

Тонкий тактический маневр, легкое движение свиты Анны Павловны — и толпа гостей расступилась так, что Карамзин и Голенищев-Кутузов оказались зажаты в невидимый коридор. Они столкнулись лоб в лоб. Отступать было некуда.

— Господин Карамзин, — сухо процедил Голенищев-Кутузов. Его лицо при этом скривилось так, словно он только что разжевал дольку невероятно кислого лимона.

— Господин Голенищев-Кутузов, — зеркально ответил Карамзин, поморщившись с таким видом, будто ему в рот попала гнилая репа.

Они обменялись ледяными кивками и уже готовы были, развернувшись на каблуках, разойтись в разные стороны, как между ними, словно из воздуха, соткалась фигура Анны Павловны.

Ближайший круг гостей мгновенно замолчал. Разговоры стихли. Десятки пар глаз с жадным любопытством уставились на эту троицу. В надушенном воздухе отчетливо запахло грозой и восхитительным скандалом.

Светская биржа замерла в ожидании. Тот, кто сегодня станет свидетелем этой пикировки, завтра получит право пригласить к себе на обед самых влиятельных друзей, чтобы в красках пересказать им подробности. Владеть эксклюзивной информацией о конфликтах на самом верху означало подтвердить свой собственный высочайший статус. Ты есть то, что ты знаешь.

— А расскажите-ка нам, Павел Иванович, — голос Великой княжны прозвучал звонко, разрезая тишину, и плеснул в тлеющие угли целое ведро отборного масла. — Что это за новый сборник стихов и песен, который прямо сейчас готовится к изданию под вашим личным попечительством?

Удар был нанесен с пугающей точностью.

Анна Павловна прекрасно знала, насколько болезненно, насколько неистово ревниво Карамзин относится к любым литературным новинкам, будь то проза или поэзия, которые осмеливались выходить в свет, минуя его персону.

Николай Михайлович искренне считал себя некоронованным императором русской литературы. Незыблемое правило, установленное им самим, гласило: любой автор обязан сначала прийти к нему на поклон. Показать рукопись, смиренно выслушать рецензию, получить высочайшее одобрение историографа, и лишь затем, опираясь на его авторитет, нести труд в типографию.

Издавать сборник без его ведома, да еще и под покровительством заклятого врага? Это был не просто вызов. Это было объявление войны.

— Вы, верно, решили взять под свое крыло и продвигать в свет какую-то очередную бездарность? — ядовито, с плохо скрываемым пренебрежением процедил Карамзин.