Наставникъ 3 (СИ) - Старый Денис

Всё. Капкан захлопнулся. Великая княжна, словно бы и вовсе не имея отношения к брошенной спичке, грациозно отвернулась. Она с самым невинным видом заскользила по паркету к другой группе гостей, щедро раздавая улыбки, но не упуская ни единого звука из-за спины.

— Смею вас уверить, Николай Михайлович, что к самому факту издания я не имею ни малейшего отношения, — Голенищев-Кутузов парировал с убийственной светской учтивостью. — Однако я твердо убежден: то, что поистине талантливо, то, что написано с живой душой и искрой Божьей, непременно должно увидеть свет. Подданные Его Величества имеют право читать достойные строки, а не только одобренные в высоких кабинетах.

Карамзин побелел. Это был уже не просто укол, это была пощечина.

— Позвольте же узнать имя этого… гения! — выпалил историограф, уже не в силах удерживать маску ледяного спокойствия.

— О, вы наверняка его вспомните. Это тот самый поразительно дерзкий молодой человек, который имел неосторожность бросить вам вызов. Впрочем, вы стольких юношей уже успели оскорбить своим, скажем так, «участием» в их судьбе, что могли и запамятовать, — Павел Иванович сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Сергей Дьячков. Учитель Ярославской гимназии и Демидовского лицея. Весьма, доложу вам, удивительная и многогранная персона.

Сказав это, Голенищев-Кутузов замер, впившись цепким взглядом в лицо оппонента.

Мозг Карамзина лихорадочно заработал. Ярославль… Учитель… И вдруг воспоминание ударило его, как хлыстом. Тот самый наглец! Тот самый провинциальный выскочка, проходимец, который посмел прилюдно усомниться в его, Карамзина, непогрешимости как историка! Николай Михайлович ведь клятвенно обещал стереть его в порошок, закрыть перед ним все двери. А этот наглец не только нашел себе теплое место, но теперь еще и метит в поэты⁈

Аристократическая бледность Карамзина мгновенно сменилась багровыми, неровными пятнами, поползшими от тугого шейного платка к вискам.

— Вижу, что вспомнили, — удовлетворенно констатировал Голенищев-Кутузов. Коротко, торжествующе кивнув, он круто развернулся на каблуках, намереваясь оставить поверженного врага кипеть в собственном соку. Он прекрасно знал Карамзина: дай историографу пару минут, и тот выкует из своего гнева такую словесную рапиру, которой сможет обелить свое имя. Поэтому нужно было уйти на пике триумфа.

— Остановитесь!

Голос Карамзина разорвал гул салона. Это было сказано неприлично громко. Слишком громко для хрустальных сводов Зимнего дворца.

Голенищев-Кутузов, чья рука уже тянулась к серебряному подносу лакея за бокалом победного шампанского, замер. Он медленно обернулся. В его глазах сверкнула сталь. Это переходило границы изящной словесной пикировки. Это пахло открытым скандалом.

— Это вы… мне? — угрожающе, понизив голос до рычания, спросил Павел Иванович.

Воздух в зале можно было резать ножом. И в этот самый момент, когда искра уже готова была упасть на пороховой склад гордости двух вельмож, между ними вновь возникла Анна Павловна.

— Господа! Как вы находите сегодняшний вечер? — проворковала она.

Но ее взгляд не имел ничего общего с мягким тоном. Она смотрела прямо, тяжело, поочередно заглядывая в глаза каждому. Если у правящего императора, Александра Павловича, взгляд был всегда уклончивым, хитрым, маскирующимся под ангельскую доброту, то его сестра владела взором, способным пригвоздить к стене.

В кулуарах шептались, что родись Анна Павловна мужчиной — или устрой она переворот, как ее бабка Екатерина — жесткая юбка управляла бы империей куда решительнее, чем мягкие мужские панталоны брата.

Оба сановника мгновенно подобрались, склонив головы.

— Так в чем же суть вашего жаркого спора? — поинтересовалась Великая княжна, краем глаза отмечая, как замерли гости. Все приглашенные усиленно делали вид, что обсуждают погоду и французские моды, но уши всего салона сейчас были обращены только к этой троице.

— Есть один молодой господин, Ваше Высочество, который имел дерзость бросить профессиональный вызов многоуважаемому Николаю Михайловичу, — начал Голенищев-Кутузов, чувствуя поддержку хозяйки. — Он заявил, что способен подготовить простых провинциальных недорослей так, что в любом научном поединке они превзойдут столичных учеников. И доказал бы, что не только в блистательном Петербурге можно растить славных и ученых сынов нашего Отечества.

— И вы, господин Карамзин, приняли эту занятную перчатку? — Анна Павловна перевела свой тяжелый взгляд на историографа.

— Ваше Высочество, помилуйте, но это же сущий вздор! Фантазии провинциального мечтателя! — попытался отмахнуться Карамзин, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Не скажите, Николай Михайлович. Это звучит весьма забавно, — губы Анны Павловны изогнулись в предвкушающей улыбке. У нее был абсолютный, звериный нюх на хорошие развлечения. — И я категорически настаиваю: коли уж такой спектакль заявлен, он непременно должен состояться. И состояться именно здесь. В моем салоне.

Карамзин сглотнул. Спорить с сестрой императора было сродни самоубийству.

— Всенепременно, Ваше Императорское Высочество… — выдавил он из себя, словно проглотив камень.

— Когда? — Анна Павловна, не теряя темпа, развернулась к Голенищеву-Кутузову.

— Полагаю… к зиме следующего года это будет вполне возможно устроить, — быстро ответил Павел Иванович, ослепленный своей маленькой победой.

И только произнеся эти слова, встретившись с холодным, торжествующим взглядом Анны Павловны, Голенищев-Кутузов с леденящим ужасом осознал, что натворил.

Поддавшись эмоциям, купившись на изящную провокацию Великой княжны, он только что добровольно залез в эту же лодку. Он сам назначил срок. Теперь это был не просто спор Карамзина с каким-то учителем. Теперь на кону стояла репутация самого Голенищева-Кутузова. Если этот Дьячков провалится, весь Петербург поднимет на смех именно его, Павла Ивановича.

«Нужно срочно отписать Покровским, — панически забилась мысль в голове Кутузова, пока он почтительно кланялся Великой княжне. — Срочно! Пусть вывернутся наизнанку, но заставят этого Дьячкова готовить своих недорослей так, как не готовили спартанцев! Иначе он потянет на дно нас обоих…»

Тверь.

30 декабря 1810 года.

И всё же, как бы далеко ни шагнул прогресс в моем родном будущем, я не устаю поражаться тому, как безупречно и молниеносно работает «сарафанное радио» в начале девятнадцатого века. О каком-то, казалось бы, не особо существенном, сугубо салонном споре между инспектором Голенищевым-Кутузовым и историографом Карамзиным в Ярославле узнали уже через две недели после случившегося.

И теперь мою скромную фигуру и мое имя с упоением полоскал каждый, кому не лень. Энергию бы этих людей — да в мирное русло, например, в поле поработать, цены бы им не было! Но увы, языки у здешней публики настолько натружены и мускулисты от постоянных сплетен, что лениться перемывать кости внезапно вспыхнувшей «звезде» нынешнее высшее общество ни за что не станет.

С другой стороны, я прекрасно понимал: даже черный пиар — это все равно пиар. Тот факт, что в горячем споре между двумя глыбами, лидерами противоборствующих лагерей в вопросах культуры и просвещения, прозвучали мои стихи (или хотя бы упоминание оных), падал звонкой золотой монетой исключительно в мою копилку.

Столичный издатель Плавильщиков со мной больше не связывался. Ну да, мобильных телефонов здесь нет, не позвонишь, чтобы спросить «как дела?» и забить эту… как говорили в оставленном мной будущем «стрелку» в кофейне. Зато люди уже шепнули, что моей персоной всерьез заинтересовался другой, не менее хваткий печатник. Теперь добрая половина губернии смотрела на меня чуть ли не как на будущего миллионера.

А уж моей супруге и вовсе доставалось по полной программе. Местные кумушки теперь воспринимали ее как коварную светскую львицу, хищную охотницу до чужих состояний. Мол, эта простушка неспроста меня окрутила: наверняка чуяла, стерва, что я скоро буду при больших деньгах, не за нищего же замуж выходила!