Змий из 70х (СИ) - Симович Сим

— Протез. П-образные швы. Быстро.

В его руках оказался сверкающий титаном и пластиком механический клапан. Началась самая ювелирная часть работы. Игла с прочной синтетической нитью замелькала в воздухе с такой скоростью, что за ней было тяжело уследить. Ал накладывал швы по кругу, прошивая ткань Инесии и манжету протеза. Движение кисти, прокол, перехват иглодержателя, следующий прокол. Никакой суеты, только чистая, концентрированная гениальность мышечной памяти.

— Четырнадцать минут. Ал, мы на пределе гипоксии мозга…

— Я знаю, — сквозь стиснутые зубы процедил хирург. — Опускаю протез. Завязываю узлы.

Он сбросил искусственный клапан по нитям точно в посадочное место и начал вязать хирургические узлы. Шесть, восемь, десять узлов подряд. Механическое сердце встало намертво.

— Нить для аорты! Шьем непрерывным. Семнадцать минут.

Он сшивал стенки аорты, стягивая разрез. Мозг девушки находился без кислорода уже критическое время. Каждая лишняя секунда грозила превратить ее в овощ даже в случае успешного запуска сердца. Ал сделал последний стежок, намертво затягивая узел.

— Девятнадцать минут. Снимаю зажимы! Сначала вены!

Металлические губки турникетов разомкнулись. Темная, густая венозная кровь хлынула в правое предсердие, заполняя пустые камеры сердца.

— Снимаю с аорты!

Кровоток восстановился. Но сердце молчало. Оно было слишком холодным, слишком истерзанным, чтобы завестись самостоятельно. Инесия оставалась мертвой.

За стеклом министр с глухим стоном сполз по стене, закрыв лицо руками. Даже Исай перестал курить, подавшись вперед.

— Температура двадцать семь, — голос Консуэлы сорвался на панический шепот. — Асистолия. Она не возвращается.

— Рано хоронишь, Консуэла. Теплый физраствор в полость перикарда! Живо! — скомандовал Змий.

Медсестра щедро вылила подогретый раствор прямо в раскрытую грудную клетку, согревая сердечную мышцу снаружи. Ал не стал ждать аппаратуру. Он просунул обе руки в грудную полость, мягко, но крепко обхватил холодное сердце Инесии и начал прямой массаж.

Сжатие. Расслабление. Сжатие. Расслабление.

Он буквально заставлял кровь бежать по ее венам, проталкивая ее через новый, звонко щелкающий механический клапан.

— Давай же, красавица… Ты обещала мне потанцевать, — едва слышно, яростно прошептал Ал, не прекращая ритмичных движений. — Заводись.

Тишина в операционной была абсолютной. Только влажный звук массажа и монотонный, сводящий с ума писк монитора, выводящего прямую линию.

Ал остановил руки на секунду.

И вдруг под его длинными пальцами, покрытыми кровью и ледяной водой, что-то едва заметно дрогнуло. Робкий, слабый спазм. А затем еще один.

Кардиомонитор издал короткий, рваный звук. Кривая линия дернулась вверх.

Сердечная мышца сократилась сама. Затем последовал второй удар, уже более уверенный. Механический клапан внутри издал четкий, звонкий металлический щелчок, пропуская струю горячей крови в аорту. Линия на мониторе выровнялась, переходя в стабильный, самостоятельный синусовый ритм.

— Давление восемьдесят на пятьдесят… растет! — Консуэла смотрела на экран огромными, блестящими от слез глазами. — Ал… она жива. Боже милостивый, она жива!

Хирург медленно убрал руки из ее груди. Его спина была насквозь мокрой от напряжения, а под маской блуждала усталая, но абсолютно хищная улыбка победителя, только что разорвавшего контракт со смертью. Он поднял взгляд на смотровое окно.

Министр стоял, прижавшись лбом к запотевшему стеклу, и беззвучно рыдал. Исай медленно поднял свой бокал с ромом, салютуя сыну. Куба была у них в кармане.

Тяжелые створки операционной разъехались с глухим шипением пневматики, выпуская в душный коридор облако холодного пара и едкий запах спирта.

Ал перешагнул порог. Он на ходу стянул влажную медицинскую маску и небрежно бросил ее в урну. Его хирургический костюм потемнел от пота, платиновые волосы прилипли ко лбу, но осанка оставалась безупречно прямой. В каждом его движении сквозила ледяная, абсолютная уверенность хищника, только что вырвавшего добычу из пасти самой смерти.

В коридоре царила гробовая тишина. Местные светила медицины, изгнанные им несколько часов назад, жались к крашеным стенам. Они ждали трагедии. Ждали, что этот наглый русский выйдет с опущенной головой и объявит о гибели дочери министра, расписавшись в собственном бессилии.

Главврач, нервно теребя пуговицу халата, сделал нерешительный шаг вперед.

— Сеньор Змиенко… — его голос предательски дрогнул. — Мы видели прямую линию на мониторе. Консилиум полагает, что…

— Консилиум может засунуть свои полагания в архив, доктор, — бархатный, уставший, но пропитанный ядовитым сарказмом баритон Змия разрезал тишину коридора. — Девочка согревается. Титановый клапан щелкает, как швейцарские часы. Гемодинамика стабильна. Если ваши санитары не уронят ее при переводе в реанимацию, через неделю она будет танцевать.

Толпа врачей синхронно, шумно выдохнула. Кто-то тихо ахнул, кто-то размашисто перекрестился. Главврач побледнел, окончательно осознав, что этот русский дьявол сотворил невозможное и навсегда растоптал их профессиональный авторитет.

В этот момент двери смотровой распахнулись. В коридор буквально вывалился министр. Грузный, властный политик, перед которым трепетала половина острова, сейчас выглядел как потерянный, раздавленный счастьем старик. По его изрытым морщинами щекам текли слезы, дорогой шелковый галстук сбился набок.

Он бросился к хирургу, судорожно хватая его за руки своими потными, дрожащими ладонями.

— Ал… сеньор Змиенко! Моя девочка… она дышит! Я видел, как забилось ее сердце! — голос чиновника срывался на отчаянный, счастливый хрип. — Вы сотворили чудо! Просите что хотите! Любые деньги, любые привилегии! Я ваш должник до конца своих дней!

Ал мягко, но непреклонно высвободил свои руки. Никакого пафоса, только обаятельная, уверенная снисходительность человека, знающего себе цену. Его мужская харизма и колоссальный жизненный опыт работали безупречно — он умел держать нужную дистанцию даже в моменты чужого триумфа, легко управляя эмоциями окружающих.

— Чудеса оставим церкви, господин министр. Это просто чистая анатомия и немного наглости, — хирург чуть заметно улыбнулся своей фирменной полуулыбкой. — Ваша дочь оказалась настоящим бойцом. Поберегите деньги для ее приданого. А что касается долгов… уверен, мой отец найдет способ конвертировать вашу благодарность во что-то крайне полезное для наших стран.

Он перевел взгляд поверх плеча министра. В дверях смотровой стоял Исай. Белоснежный костюм, неизменная гаванская сигара в зубах и холодный, одобрительный блеск в глазах. Теневой владыка получил свой главный козырь. Партия была разыграна идеально, и теперь весь этот тропический регион лежал у его ног.

Змий коротко кивнул отцу, затем повернулся к остолбеневшим кубинским врачам.

— Консуэла останется старшей сестрой в реанимации. Если я узнаю, что кто-то из вас изменил мои назначения хотя бы на миллиграмм… — фиалковые глаза Ала сузились, источая тихую, но абсолютно неиллюзорную угрозу, — вы пожалеете, что не родились пациентами.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошел по длинному коридору прочь от суеты. Ему был жизненно необходим крепчайший черный кофе, душ и, возможно, еще пара часов в той самой тесной комнатке с распахнутым окном и горячей мулаткой, чтобы окончательно выгнать из крови холод чужой смерти.

Кабинет главврача Национальной клиники был пропитан запахом старой кожи, дешевой хлорки и тяжелым ароматом номенклатурной власти. Массивный дубовый стол, портреты вождей революции на стенах и плотные портьеры, наглухо закрывающие окна от тропического зноя.

Исай вошел первым, по-хозяйски распахнув дверь. Главврач, семенивший следом, попытался было прошмыгнуть в собственную вотчину, но столкнулся с немигающим, тяжелым взглядом русского теневого дипломата.

— Погуляйте, доктор. Выпейте валерьянки, — ровно, но с таким металлом в голосе бросил Исай, что у кубинца подкосились ноги. — И проследите, чтобы нам никто не мешал. Вообще никто.