Я опустил письмо на колени и какое-то время смотрел на стенку шатра.
Моё письмо. То, что я писал ей после победы над казанским войском. Про то, что у меня всё хорошо, про то, что скучаю, про то, чтобы берегла себя и детей.
Я тяжело вздохнул, поняв, что Алёна его так и не прочла.
— Бах! Бах! — ударили снаружи орудия, и стенка шатра вздрогнула. При этом заметил, как гонец, не привыкший слышать грохот орудий, вжал шею.
Я же вернулся к письму.
'Что было дальше, я знаю с чужих слов, потому что своей памяти у меня нет. Конь мой был убит и придавил меня, и я пролежала в беспамятстве несколько дней. Очнулась… а мир уже другой. Алёны нет. Двор твой взят приступом. Люди твои перебиты. И вся Москва шепчется, что это я, Великая княгиня, погубила жену своего воеводы.
Сейчас я стараюсь понять, что произошло. Буквально по крупицам… Творится неразбериха, и мне не с кого спросить за произошедшее… кроме как с самой себя.
Ведомо пока вот что. Стрелял в Алёну Андреевну рында из моего сопровождения. Из рода Захарьиных, а звали его Никифор Всеволодович. Стрелял в упор и кричал при этом про колдовство рода Строгановых. Двор его в ту же ночь сгорел дотла, и в этом я вижу не Божий гнев, а чью-то расторопную руку.
Прошу мне прислать ответ гонцом, знал ли ты стрелявшего? Сталкивался ли когда с ним или с родом его? Может, была меж вами обида, о которой я не ведаю?
Надеюсь, из написанных слов ты видишь, что я стараюсь найти виновных. Поэтому весь род Захарьиных я приказала взять в поруб. Всех, до последнего. Следствие чинит Василий Иванович Ощера со своим Дьячьим приказом, а в помощь ему даны люди митрополита Кирилла, ибо больше довериться мне некому… тебя нет, Холмского нет, Шуйского нет, все вы под Казанью, а я тут одна с этой бедой'.
Захарьин Никифор Всеволодович… я гонял это имя по памяти и так, и эдак. Род Захарьиных я знал постольку-поскольку… бояре как бояре, в Думе сидели тихо, мне дорогу не переходили. Чтобы человек из такого рода вскинул арбалет на беременную жену воеводы посреди Москвы, у него должно в одном месте очень сильно подгорать.
А вот то, что следствие ведут Ощера и люди Кирилла, меня царапнуло. Ощера… ладно. Ощера мужик прямой, мы с ним после Сурской дуги зарыли топор, и в сыске, вроде как, он разбирается. Но митрополит в розыскных делах… Я представил Кирилла, ходящего по порубам с писцом, и картинка не складывалась. Хотя, скорее всего, он по своей… церковной линии мог и впрямь кое-что разузнать.
Немного подумав, я продолжил читать дальше.
'Теперь о том, что для тебя, я знаю, очень важно.
Из твоих людей, что обороняли подворье, выжили четверо. Первуша. Некрас. Молодой ратник из тех, что пришли к тебе после Сурской дуги, имени его пока дознаться не могу, ибо он плох и в беспамятстве. И Глав (в бою потерял глаз)'.
Я перечитал последнюю строку дважды.
— «Глав ЖИВОЙ!» — обрадовался я.
Что-то во мне разжалось… впервые за все эти дни. Я поймал себя на том, что улыбаюсь, сидя над письмом о смерти собственной жены, и улыбка тут же сползла. Но я был рад, что Глав выжил. Пускай одноглазый, но живой.
«Пока я лежала в беспамятстве, их бросили в поруб. Не моя то была воля, и спросится за неё с тех, кто её отдавал. Как только я встала на ноги, я велела перевести их в дом, приставить лекарей и ходить за ними, как за моими собственными людьми. Что можно для них сделать, делается. Слово тебе даю».
Дальше шёл большой отступ.
'А в конце этого письма я снова молю тебя об одном. Верь мне. Я знаю, как всё это выглядит. Вспомни всё, что между нами было… худое и доброе… и суди по этому, а не по чужим языкам.
Как только мне станет легче, я приеду в войска. Посмотрю тебе в глаза. Мне это нужно больше, чем тебе.
Мария'.
Я свернул письмо и долго сидел, глядя на печать с обломанными краями.
Верил я ей? Вот честно, положа руку… да, верил. И не потому, что клятвы детьми чего-то стоят… А потому, что не сходилось иначе. Незачем ей было убивать жену воеводы, у которого пятьдесят тысяч войска и все пушки державы, в тот час, когда этот воевода берёт для её сына ханство… для такого надо быть ПОЛНОЙ дурой. А дурой Мария Борисовна не была… по крайней мере не настолько.
Но верить и знать… разные вещи.
Я повернулся к гонцу. Тот уже допил второй ковш и сидел ровнее.
— Когда ты выехал из Москвы?
— В конце серпеня (августа), боярин. Двадцать восьмого дня.
Я прикинул в голове. Выходило безбожно долго даже для осенних дорог.
— Что ж ты так долго добирался?
— Так пришлось Нижний Новгород объезжать, — гонец развёл руками. — Князь Бледный войска вывел, все дороги под его разъездами. Ну мне и велено было не искушать судьбу. Крюком шёл, через Суру. Мимо твоего Курмыша, к слову, проезжал, боярин.
— БАХ! БАХ! БАХ! — рявкнуло с орудийных позиций.
Гонец снова присел и накрыл голову руками.
Я усмехнулся. Не со зла… просто за эти недели грохот стал для меня чем-то привычным.
Гонец распрямился, понял, что никто вокруг даже бровью не повёл, и стушевался. Уши у него налились краской.
— Ничего, — сказал я. — К третьему дню перестанешь замечать. К пятому начнёшь под это засыпать.
— Виноват, боярин…
— Не виноват. — Я ненадолго задумался, спросил. — В письме ничего не сказано, что стало с телом моей жены. Тебе известно что-нибудь?
Гонец кивнул и посерьёзнел.
— Да, боярин. Митрополит Кирилл сам служил отпевание. Несмотря на всю ту… — он запнулся, подбирая слово, — на всю ту бойню, что была. Службу правил в соборе, при большом стечении. Бояр и знати проститься пришло очень много, с честью хоронили, не тайком. А погребли её у Симонова монастыря, там, где славных воинов кладут. Место доброе, боярин, высокое… прям над рекой.
— Над рекой, — повторил я.
После чего кивнул гонцу, стараясь скрыть тяжесть в груди. Все прощались с моей женой… бояре, знать, половина Москвы. Все, кроме меня…
Я в это время двигал полки… и даже горсть земли на её гроб не бросил.
По-людски проститься я не успел.
— Ладно, — вставая, сказал я. — Ты своё дело сделал. Иди отдыхай, тебя покормят и уложат. Завтра поутру получишь моё письмо и свежих лошадей… и обратно в Москву.
Гонец поднялся, но с места не двинулся. И не знаю как, но я догадался в чём причина.
— А Ивану письмо было? — спросил я.
— Да, — сказал он и тут же добавил. — Мария Борисовна велела мне лично его передать. Из рук в руки.
— Да ладно… — я склонил голову набок. — Так и скажи, что хочешь своими глазами убедиться, что с Великим князем всё в порядке. Что целый он и невредимый, и злой воевода его в порубе не держит.
Гонец открыл рот, закрыл, и по лицу его стало ясно, что я попал в точку. Я посмотрел на Семёна.
— Проводи его к князю. И заодно скажи Ивану, что гонец завтра поутру отбывает в Москву. Так что пусть не теряет времени и садится за письмо матери. И передай ему ещё… пусть своими словами опишет всё, что здесь происходило. Всё как было. И как всё разрешилось.
Семён посмотрел на меня внимательно.
— Уверен?
Я понимал, о чём он. Иван напишет про конфликт с дядьями и Ко… и Мария Борисовна может сделать любые выводы.
— Да, — ответил я.
Когда они вышли, я придвинул к себе походный ларец, достал бумагу, перо, чернильницу. И просидел над чистым листом около часа.
Мыслей было много. Слишком много… они толкались в голове, лезли одна поперёк другой, и ни одна не желала ложиться на бумагу. Хотелось написать, что я ей верю. Хотелось написать, что не верю никому. Хотелось спросить, какого чёрта убийца ехал в её свите и ел её хлеб. Хотелось просто написать «Маша» и дальше не писать ничего, потому что дальше всё равно всё враньё… любые слова после такого враньё.
