Криминалист 11 (СИ) - Тыналин Алим

Старые китобойные гарпуны с зазубренными наконечниками, тронутые зеленью, гладко вытертые рукояти. Рядом гравюры со сценами промысла, шлюпки, вспоротая вода, люди с острогами.

А над лестницей, во всю стену, темнел портрет в тяжелой раме. Мужчина в сюртуке начала прошлого века, сухой, с длинным лицом и глубоко посаженными глазами, держал в руке подзорную трубу и смотрел не на зрителя, а куда-то мимо, поверх плеча, будто высматривал что-то за окном.

— Капитан Иеремия Банкер, — сказала миссис Данверс, поймав мой взгляд. Она произнесла имя тихо и с нажимом, явно его в доме поминали редко. — Прадед покойного хозяина. Он и построил этот дом.

— Тот самый, о ком есть легенда?

Экономка перекрестилась. Быстро, суетливо, двумя пальцами.

— Не надо об этом на пороге, сэр. Не сегодня.

Я поставил саквояж и стянул мокрый штормовой костюм. Миссис Данверс приняла его двумя пальцами, как берут дохлую крысу, и повесила сушиться.

Ей было под шестьдесят. Сухая, прямая, в глухом черном платье с камеей у горла, седые волосы стянуты в узел так туго, что натягивали кожу на висках.

Руки у нее подрагивали, но двигалась она уверенно, привычно, как человек, который жил здесь сорок лет и знает в доме каждую половицу.

— Сколько человек в доме? — спросил я.

— Считая меня шестеро, сэр. И покойный хозяин. — Она поправила безупречно ровную скатерть на столике у зеркала. — Мистер Томас, племянник. Миссис Эвелин, вдова. Доктор Кэмпбелл. И Марта, кухарка, она внизу и наверх почти не поднимается. — Пауза. — И еще Финниган, сторож, но он живет в сторожке у причала и в дом заходит редко.

— Итого семеро.

— Финниган не в счет, сэр. — Она сказала это твердо. — Он на острове с сорок девятого года и мухи не обидит.

Я все равно записал имя в блокнот. В доме, где случилась смерть, никого не бывает не в счет.

— Где тело?

— Наверху, сэр. В кабинете. — Голос ее упал. — Мы… его не трогали. Доктор велел ничего не трогать до вас. Только дверь пришлось выломать утром, иначе бы мы не попали.

— Правильно сделали. Ведите туда.

— Позвольте прежде проводить вас в гостиную, сэр. — Она сцепила руки на животе. — Все ждут вас там с обеда. И, если позволите сказать… — Она замялась. — Они очень ждут. Все утро только и говорят, что о вас.

Гостиная оказалась огромной, с высоким потолком в темных балках и камином, в котором можно было бы зажарить целого барана. Огонь горел жарко, но комнату не прогревал.

По углам держался холод, и от высоких окон, забранных штормовыми ставнями снаружи, тянуло сквозняком. Ветер выл в дымоходе на две ноты, от этого звука хотелось поежиться.

Меня ждали трое.

— Наконец-то. — Молодой человек поднялся с дивана так резко, что расплескал виски из стакана. — Наконец-то, черт возьми. Вы хоть представляете, что тут творится вторые сутки?

Томас Банкер, племянник. Лет тридцати, худой, с той нездоровой бледностью, какая бывает у людей, спящих днем и живущих ночью.

Дорогой твидовый пиджак сидел на нем мешком, галстук съехал набок, темные волосы падали на лоб. Он был пьян, не сильно, но ровно, устойчиво пьян, как пьют люди, начавшие с утра.

И еще он не мог держать руки в покое. Щелкал зажигалкой «Зиппо», открывал, закрывал, этот металлический щелк раздавался в паузах между фразами.

— Митчелл, Федеральное бюро расследований, — сказал я.

— Томас Банкер. — Он не подал руки, а сделал стаканом неопределенный жест. — Слушайте, вы должны это прекратить. Эта женщина, — он мотнул головой в сторону двери, где стояла миссис Данверс, — она с рассвета ходит по дому и молится вслух. Вслух! Марта на кухне рыдает. Никто не спит. Мы тут все посходим с ума, если кто-нибудь не скажет наконец, что старик просто умер, как умирают люди в семьдесят один год!

Щелк. Щелк.

— Томас, сядь, — произнес женский голос от камина. — Ты утомителен.

Эвелин Банкер сидела в кресле у огня, положив ногу на ногу, и не поднялась мне навстречу. Ей было лет тридцать пять, и она была из тех женщин, на которых будут оборачиваться на улице и через двадцать лет.

Черное платье безукоризненное, но, я отметил, не совсем траурное, слишком хорошо скроено, слишком открыто в вырезе. Светлые волосы уложены волосок к волоску, будто в доме, отрезанном штормом от мира, она каждое утро проводила час перед зеркалом.

Возможно, это так и было.

На шее у нее был повязан шелковый шарф, небрежно, но плотно, закрывая горло целиком.

— Агент Митчелл. — Она протянула руку ладонью вниз, как протягивают для поцелуя, и, когда я просто пожал ее, чуть улыбнулась. — Эвелин Банкер. Вдова. — Она произнесла это слово со странным нажимом, будто примеряя новую роль и находя ее любопытной. — Простите, что не встаю. Доктор дал мне что-то успокоительное и теперь я как сомнамбула.

Успокоительное на ней не сказывалось никак. Взгляд был ясный, цепкий и очень внимательный.

— Соболезную вашей утрате, — сказал я.

— Благодарю. — Она помолчала в такт сказанному. — Все говорят это так, будто я должна что-то ответить. А что тут ответишь? Артуру был семьдесят один год, мне тридцать четыре, и все восемь лет нашего брака люди смотрели на меня так, будто заранее знали, чем кончится. — Она повела плечом. — Вот оно и кончилось. Теперь можно смотреть открыто.

У окна кашлянули.

— Эвелин.

— Доктор.

Третий человек поднялся из глубокого кресла у окна, где сидел так тихо, что я заметил его последним. Крупный, сутулый мужчина за пятьдесят, в мятом шерстяном костюме, с седеющей щетиной на щеках.

Брился он, судя по всему, вчера. Тяжелое лицо, набрякшие веки, глаза красные от недосыпа. В руке он держал не стакан, а чашку кофе, и держал ее обеими руками, как будто хотел согреться.

— Аллен Кэмпбелл. — Рукопожатие оказалось твердым, ладонь сухая и холодная. — Личный врач Артура. Точнее, был им девятнадцать лет.

Он говорил медленно, взвешивая слова, с легким шотландским выговором, проступавшим на согласных.

— Вы констатировали смерть?

— Да, это был я. — Кэмпбелл поставил чашку на подоконник. — В семь двадцать утра, после того как мы выломали дверь. Больше ничего не делал, не поворачивал тело, не осматривал полостей, не брал проб. Тут нет ни морга, ни льда, ни возможности сделать хоть что-нибудь по правилам, а портить картину для вас я не собирался. — Он посмотрел на меня прямо. — Полагаю, вы это оцените.

— Уже оценил. — Я достал блокнот. — Ваше предварительное мнение? Не для протокола.

Кэмпбелл помолчал, глядя в огонь.

— Не понравится оно вам, — сказал он. — Мне самому не нравится. Артур был сердечник, я вел его двенадцать лет, у него была стенокардия, гипертония, он принимал дигиталис. Все это располагает к тому, чтобы однажды ночью человек схватился за грудь и упал. — Он помолчал. — Но люди с инфарктом так не выглядят, агент Митчелл. Я тридцать лет практикую и знаю, как выглядит человек, у которого остановилось сердце. Это выглядит иначе.

— Как именно иначе?

— Увидите сами, — сказал он. — Описывать не стану, чтоб не навязать вам своего впечатления. Скажу одно, если бы меня заставили писать свидетельство о смерти прямо сейчас, я бы отказался. Откровенно говоря, я рад, что появились вы и теперь это не моя забота.

Щелк, послышалась зажигалка Томаса. Щелк.

— Ну вот, началось, — пробормотал он. — Доктор снова напускает туману. Может, скажете уж прямо: вы что, всерьез думаете, будто дядю кто-то…

— Я думаю, что не знаю, — отрезал Кэмпбелл. — А это, юноша, честнее того, что вы говорили сегодня за завтраком.

Томас вспыхнул.

— Что я говорил за завтраком?

— Вы говорили, что старик наконец-то отмучился и что теперь этот проклятый остров можно продать, — сказал доктор ровно. — Дословно.

В гостиной стало очень тихо. Только огонь трещал да ветер выл в трубе.

Эвелин Банкер тихо и коротко засмеялась.

— Господи, Аллен, ну зачем же так сразу. Дайте человеку хотя бы снять пальто.