— Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю:
Придёт серенький волчок,
И ухватит за бочок
И потащит во лесок,
Под ракитовый кусток.
Ты волчок к нам не ходи
Нашу детку не буди…
Она не заметила, как вошёл муж.
Максим тихонько стоял в дверях, смотрел на нежную шею жены (Людмила подняла волосы, заколов их на затылке в небрежный красивый узел) и слушал колыбельную. Он вспомнил, как когда-то, много лет назад и ещё больше вперёд, ему пела эту же песню мама.
Баю-баиньки-баю,
Не ложися на краю,
С краю на пол упадешь,
Ручку, ножку ушибешь…
Как же я их люблю, подумал он. Просто сильнее всех на свете. Никого нет дороже. Никого.
Людмила, словно почувствовав что-то, обернулась.
Увидела мужа, радостная улыбка осветила её лицо, отчего оно стало ещё моложе и прекраснее.
Максим аж задохнулся от счастья. Подошёл, обнял, поцеловал нежно. Она прильнула к нему всем телом.
Дети тихонько посапывали в своих кроватках.
— Ты уже всё? — спросила она. — Закончил на сегодня?
— Ещё нет. Зашёл сообщить.
— Что-то случилось? — её брови тревожно сошлись к переносице.
— Как тебесказать… У нас будет свадьба. Настоящая.
— Ой, правда? — глаза распахнулись, в них плеснуло изумление и радость.
— Правда. Товарищ Сталин лично распорядился. Нам вообще делать ничего не надо, Поскрёбышев всё организует. Только список приглашённых составить.
— Как это — ничего? — сказала Людмила. — А платье? Хотя подожди, есть же у меня, которое Элеонора Рузвельт подарила!
— Так оно, вроде, не свадебное? В смысле, не белое.
— Вот уж от кого не ожидала такого махрового консерватизма, та это от тебя, — весело фыркнула Людмила. — Не белое! Ну и что? Зато красивое — закачаешься. Шикарное платье. Просто шикарное. И, главное, во всей Москве ни у кого такого нет, — торжествующе закончила она. — А ты костюм наденешь. Тот, что мы тебе в Америке купили.
— Лучше форму, — сказал Максим. — Война всё-таки, а я на службе.
— Ладно, пусть форму, — согласилась Людмила. — Так даже будет красивее. Я в шикарном платье и ты в форме, с орденами, при полном параде!
— Вот видишь, — улыбнулся Максим. — Я же говорил, что делать нам ничего не придётся.
Он посмотрел на часы. День клонился к вечеру, и очень хотелось остаться дома, в уюте, побыть с женой и детьми. Но он не мог себе этого позволить.
Вот ещё и поэтому, наверное, я решил здесь остаться, подумал Максим, подходя к телефонному аппарату, который висел на стене в прихожей. Такой полноты жизни я не испытывал никогда и нигде. Даже когда дрался с «томми» в районе Кушки и уходил в нуль-пространство на звездолёте «Пионер Валя Котик». Кстати, о Котике.
— КИР, — позвал он.
— Здесь.
— Напомни мне найти Валю Котика. Хочу, чтобы он остался жив. Менять реальность так менять.
— Напомню. Однако замечу сразу, что прямо сейчас это будет сделать затруднительно. По моим сведениям, пионер Валя Котик находится на территории оккупированной Украины, где-то в районе Шепетовки, это Хмельницкая область. В партизанский отряд имени Кармелюка вступит только в августе этого года. Думаю, тогда с ним и можно будет связаться через командование отряда.
— Понял, спасибо, — мысленно произнёс Максим и снял телефонную трубку.
Через пять минут он вышел из Сенатского дворца, сел в ожидающую его машину и сказал водителю отвезти его опять на площадь Дзержинского.
Рабочий день заместителя Председателя Совнаркома, генерального комиссара государственной безопасности товарища Берия Лаврентия Павловича был ненормированным. Как, впрочем, и у абсолютного большинства других, больших и малых, руководителей Советского государства. О какой норме может идти речь, если сам Председатель Совнаркома товарищ Сталин работает день и ночь?
Да разве они одни?
Рабочие на заводах выстаивают у станков и мартеновских печей по две смены.
Женщины в колхозах, заменяя ушедших на фронт мужчин, трудятся на полях и фермах, сидят за рычагами тракторов и косилок, да ещё и делают всю работу по дому, растят детей, оставшихся без отцов и старших братьев.
Дети и подростки работают на тех же заводах и колхозных полях наравне со взрослыми.
Страна напрягает все силы в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. В страшной борьбе не на жизнь, а на смерть.
Какой уж тут нормированный день…
Так что товарищ Берия работал и принял Максима, отложив все дела.
Он не хужеСталина понимал, что сейчас значит для страны этот фантастический человек, в реальность которого, казалось бы, невозможно поверить. Однако — вот он, уже входит в кабинет, улыбается своей обаятельной улыбкой и смотрит живыми и ясными тёмно-карими глазами, выражение которых никак не удаётся уловить. Даже ему.
— Здравия желаю, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности! — с порога официально поздоровался Максим.
Он пока ещё не слишком хорошо понимал, как себя держать с этим могущественным и беспощадным человеком.
Сталин был ему понятнее и ближе. Когда Максим изучал Иосифа Виссарионовича Сталина, КИР, среди прочего, подбросил ему мнение американского дипломата Джорджа Кеннана, много лет работавшего в Москве и знавшего вождя лично.
«Смелый, но осторожный, легко впадающий в гнев и подозрительный, но терпеливый и настойчивый в достижении своих целей. Способный действовать с большой решительностью или выжидательно и скрытно — в зависимости от обстоятельств, внешне скромный и простой, но ревниво относящийся к престижу и достоинству государства. Принципиальный и беспощадно реалистичный, решительный в своих требованиях в отношении лояльности, уважения и подчинения. Остро и несентиментально изучающий людей — Сталин мог быть, как настоящий грузинский герой, большим и хорошим другом или непримиримым, опасным врагом».
По мнению Максима, Кеннан в своей оценке вождя советского народа был прав и честен.
Интересно, что именно Джордж Кеннан во многом являлся инициатором холодной войны, которая началась практически сразу же после окончания Второй мировой.
Как раз потому, что честно заявлял, когда его спрашивало начальство в Вашингтоне: высшее руководство Советского Союза считает Запад своим экзистенциальным противником, долгое мирное существование с которым невозможно в силу хищнической природы капитализма-империализма.
Но это уже другая история.
Итак, Сталин был Максиму относительно понятен. Более того, Максим чувствовал к нему определённую симпатию, и ощущал ответную.
А вот Берия…
Этого человека Максиму ещё предстояло изучить и найти с ним общий язык.
Пока было ясно только одно: бывший непосредственный его начальник — человек больших организаторских способностей, обладающий фактически неограниченной властью, и при этом очень опасный.
Очень.
Берия, случись что, не посмотрит ни на какие знания и возможности Максима и на его близость к Сталину.
Последнее, наоборот, может послужить дополнительным фактором к необходимости его, Максима, устранения.
А вслед за ним и всей его семьи, скорее всего.
Не завтра.
Даже не послезавтра.
Но — может.
В этом случае Максима не спасут никакие его сверхспособности, и он не сможет защитить семью.
Останется единственный выход — бежать в те же Соединённые Штаты, под их защиту. То есть, по сути, становиться предателем.
Нет, это плохой путь.
Тогда уже не нужно было оставаться в этой реальности, а возвращаться домой, как предлагал Антон.
Но он остался, и Людмила его поддержала.
Значит, работать нужно в тех условиях и с теми людьми, которые имеются.
Включая Лаврентия Павловича Берию. И не только его.
— Здравия желаю, товарищ Седых, — поднял голову от бумаг Берия. — Проходите, садитесь. Что у вас?
— Вот, — Максим протянул папку с машинописным экземпляром своего плана. — Это то, о чём мы говорили вчера у товарища Сталина.
