— Уже? Быстро.
— Это не подробный план. Общие наброски.
— Правильно. Он и не должен быть подробным. Сначала идеи, потом проработка.
Берия открыл папку, достал машинописные листы, углубился в чтение.
— Товарищу Сталину это передали? — спросил, не поднимая головы.
— Конечно, — коротко ответил Максим.
Как и Сталин, Берия прочитал записки Максима дважды и тоже подчеркнул красным карандашом интересующие его места.
— Хорошо, — сказал, откидываясь на стуле. — В чём заключается конкретно моя помощь? С атомным проектом понятно, тут вы мне будете сильно помогать, а не я вам. К другим проектам, которые я курирую и ещё, надеюсь, буду курировать, тоже вас обязательно привлеку. Сейчас что вам от меня нужно? Хотя, попробую догадаться сам. Люди?
— Они, — сказал Максим. — Специалисты. Инженеры. Учёные. Те, которые находятся в заключении, и которых я вас попрошу освободить.
— Значит, я правильно догадался, — произнёс Берия. — Что ж, просите. Только я вас тоже попрошу.
— О чём?
— Трижды подумайте, насколько вам нужен тот или иной человек. Потому что, если он, выйдя на свободу, подведёт и провалит дело, ответственность уже ляжет на вас. Я понятно изъясняюсь?
— Понятно, товарищ Берия. Готов принять эту ответственность.
— Что ж, тогда за работу, товарищ Седых. Жду от вас список людей с обоснованием по каждому. Да, мне звонил товарищ Сталин и сообщил, что вы мне уже не подчиняетесь. Тем не менее, мы остаёмся коллегами. Рад сообщить, что вам, в силу ваших новых обязанностей, решено присвоить внеочередное звание майора государственной безопасности, — он встал и протянул руку. — Поздравляю!
— Спасибо, товарищ Берия, — искренне сказал Максим, поднялся, пожал протянутую руку. — Служу Советскому Союзу!
— Будем считать это авансом, — сказал Берия, садясь. — Да, кроме внеочередного звания, вы получаете новую уникальную должность чрезвычайного комиссара по особым поручениям. Были у нас когда-то комиссары по особым поручениям, а вы будете первым чрезвычайным комиссаром. С соответствующими полномочиями.
— Благодарю, — сказал Максим, садясь. — Постараюсь оправдать. А с соответствующими — это с какими?
— Фактически неограниченными, — пояснил Берия. — Сейчас готовят приказ, статус должности и прочие документы. Сами всё прочтёте. Что-то ещё у вас?
— Одна просьба, Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Мы с моей невестой Людмилой приглашаем вас на нашу свадьбу. Не откажите.
— Свадьба? — казалось, Берия был немного удивлён. — Разве вы до сих пор не женаты?
— Нам негде было расписаться. Только обвенчались на Аляске.
— Вот как! — Лаврентий Павлович откинулся на спинку кресла, его глаза чуть сузились. — Обвенчались. Где именно на Аляске?
Максим сообщил где.
— Ну да, правильно, — пробормотал Берия. — Там должны были остаться действующие русские православные храмы… И вы так легко в этом признаётесь, товарищ Седых?
— Не считаю возможным скрывать что-либо от партии и советского руководства, Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Тем более, это всё равно стало бы известно. И что тогда?
— Тут вы правы, — согласился Берия. — Чистосердечное признание смягчает наказание.
— Наказание? Разве мы нарушили закон?
Берия молчал, постукивая карандашом по столу.
— Насколько я помню, вы кандидат в члены партии, товарищ Седых? — спросил он.
— Да, — подтвердил Максим.
— И как это сочетается с вашей верой в Бога? Коммунист в нашей стране не может быть верующим.
— А беспартийный? — спросил Максим спокойно. — Если мне не изменяет память, перепись населения народов СССР, которую провели в тридцать седьмом году, показала, что у нас более пятидесяти шести процентов верующих. Из которых православных — сорок один с половиной миллиона человек. А на самом деле ещё больше, поскольку в вопросах веры не учитывались дети и подростки до шестнадцати лет, а многие взрослые просто испугались признаваться в своей вере в Бога.
— Откуда вам известны эти цифры? — нахмурился Берия. — Они засекречены!
Максим ответил ему честным невинным взглядом.
— Ах да… — вздохнул могущественный генеральный секретарь государственной безопасности и заместитель Председателя Совнаркома. — Ты же из будущего… — он опять перешёл на «ты». — До сих пор трудно в это поверить, — вздохнул он. — Никак не могу привыкнуть.
— Я тоже не могу до конца привыкнуть, что нахожусь здесь, — доверительно признался Максим. — Но делаю всё возможное, чтобы привыкнуть. Надеюсь, у нас обоих это получится.
Берия молчал.
— Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Я торжественно обещаю не афишировать свою веру. Дабы никого не соблазнять, не вносить раскол и не провоцировать конфликтов. Но. Прошу вас не препятствовать моим личным убеждениям и принципам. Это важно для нашей дальнейшей продуктивной работы.
Они встретились глазами.
Серые, слегка навыкате, глаза Берия и тёмно-карие Максима.
Три секунды.
— Хорошо, — сказал Берия, опуская взгляд. И добавил с выраженным мингрельским акцентом. — Я подумаю над этим вопросом. Свободен, можешь идти.
Максим встал.
— До свидания, товарищ Берия.
— До свидания.
Максим повернулся, направился к дверям.
Он уже взялся за ручку, когда за спиной раздался голос Берия:
— Товарищ Седых!
Он обернулся.
— Приглашение на свадьбу оставь в приёмной у секретаря. И не забудь про список нужных тебе людей.
Максим молча кивнул и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Нет, не раскусил он до конца товарища Берия. Хитёр, мингрельский лис, ничего не скажешь. Хитёр и опасен. По-прежнему.
[1] Обращение к младшему (груз.)
Глава четырнадцатая
— Не умею я интриговать, солнышко. Но, боюсь, надо этому учиться. И быстро.
Они лежали на супружеской кровати в своей кремлёвской квартире. Голова Людмилы покоилась на груди Максима, её волосы слегка щекотали ему нос.
Рядом в своих кроватках тихо спали Алёшка и Машка.
Удивительно спокойные и здоровые дети получились.
Максим раньшеникогда не имел дела с грудными младенцами, как и вообще с маленькими детьми, но слышал и о бессонных ночах родителей, и о постоянном плаче, и о многом другом.
Стоит родить детей, и о себе можно забыть, — вся жизнь отныне будет посвящена только им.
Так говорили одни.
Нет большего счастья, чем рождение малыша. Когда он появляется на свет, всё остальное в твоей жизни, что казалось важным, отходит на второй и третий план. И ты понимаешь, что так и должно быть, это правильно.
Так говорили другие.
Заведёшь детей — сам всё узнаешь.
С мудрой усмешкой говорили третьи.
И вот он завёл, и узнал.
Здесь, в этом страшном и трудном времени, выходить замуж и рожать детей считалось для женщины самым обычным и естественным делом.
Больше того.
На незамужних и бездетных смотрели в лучшем случае с жалостью. Вот, мол, бедолага, не повезло.
А ведь симпатичная, молодая, на вид здоровая. Но что-то не так с ней. Что-то, видать, совсем не так.
Да, молодых вдов, потерявших своих мужей на фронте, было много. Уже много.
Однако общественный статус вдовы, особенно той, которая одна поднимала детей, был совершенно другой, чем у тех, кто сознательно не выходил замуж и не рожал детей.
Максим невольно сравнивал ситуацию с деторождением в этом времени и в «его» две тысячи девяносто пятом (несмотря ни на что, он частенько называл про себя этот год «своим»).
В две тысячи девяносто пятом году население советской России — главной республики возрождённого СССР 2.0 — составляло внушительные двести семь миллионов человек. Во многом потому, что в Россию будущего вошли Белоруссия и остатки некогда самостоятельной Украины.
Но не только поэтому.
Само возрождение Советского Союза в две тысячи пятьдесят седьмом году неожиданно дало мощный подъём рождаемости. Социологи связывали этот феномен с человеческими надеждами на новую справедливую жизнь, в которой не всё будут решать деньги. Какими бы большими они ни были.
