Право на мир (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич

Он снова записал, потом спросил:

— Кому передавать будем?

— Морозову. Под роспись.

Вертолёт пришёл перед сумерками. К этому времени Чернова уже тоже уложили на носилки. Он пытался возражать, пока прибывший врач не разрезал повязку у него на боку. После этого спорить ему не дали. Беляев поднялся в машину сам, но внутри сразу сел на лавку, прислонился к борту и закрыл глаза. Колесников устроился рядом. Громову помогали двое пограничников: после боя он ещё ходил, а теперь нога перестала держать. Я забрался последним.

Из открытой двери была видна застава. Возле штаба стоял грузовик. В него грузили погибших. Двое бойцов подняли носилки, третий придержал край плащ-палатки, чтобы она не сползла. Потом дверь закрыли.

В воздухе меня наконец начало трясти. Сначала мелко, почти незаметно, потом так, что зубы застучали. Я сунул руки под мышки и попробовал сдержать дрожь. Чернов открыл глаза, посмотрел на меня и вытащил из-под себя одеяло.

— На.

— Сам укройся.

Он молча бросил одеяло мне на колени. До места промежуточной посадки я почти ничего не помнил. Только гул, запах топлива и чужой сапог возле моего колена. В Чирчик нас привезли уже ночью следующего дня. Последний участок дороги я продремал, сидя в санитарной машине. Проснулся от того, что водитель резко затормозил перед воротами. За стеклом стоял знакомый КПП, горела лампа над дверью, дежурный проверял документы у сопровождавшего нас офицера.

На базе нас ждали Морозов и Гуревич. Рядом стоял Кравцов. Морозов подошёл к машине раньше, чем открыли задние двери. Сначала посмотрел на лежавших на носилках Громова и Чернова, потом на Беляева и Колесникова. На мне задержал взгляд.

— Ну, здорова.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Он взял меня за здоровое плечо, будто собирался обнять, но передумал.

— В санчасть. Всех.

— Мне сначала доложить надо.

— В санчасти доложишь.

Я спустился на землю. После дороги ноги затекли, и пришлось ухватиться за дверцу. Кравцов тут же подхватил меня и помог. На площадке за его спиной стояли два УАЗа. Возле них возились бойцы в полном боевом снаряжении: крепили канистры, проверяли груз, перекладывали ящики. Один держал в руках радиостанцию и что-то спрашивал у прапорщика.

— На выход готовитесь? — спросил я.

— Да, пока подготовка.

Морозов забрал у меня РД с личными вещами.

— Пошли, Серёга. Здесь без тебя разберутся.

Кравцов остался у машин помогая вытащить носилки с ранеными. Я ещё раз оглянулся на него, потом пошёл следом за Морозовым.

В санчасти нам срезали старые бинты, промыли раны и начали осмотр. При свете ламп оказалось, что «по мелочи» у меня набралось достаточно: осколки в плече, рассечённая шея, ожог на предплечье, ушибленные рёбра. Врач долго водил пальцами по спине, спрашивая, где болит.

— Везде. — Честно отвечал я.

— Конкретнее можете?

— Могу перечислить, где не болит. Быстрее получится.

Он не улыбнулся. Дал команду санинструктору перевязать меня заново и повернувшись к Гуревичу и Морозову, которые молча наблюдали за процедурой, категорично заявил:

— В госпиталь.

— Я уже почти в порядке. — Возразил я.

— Мне, наверное, виднее, — возмутился доктор — или вы у нас теперь врач?

Морозов тут же вмешался.

— Всех отправим в Ташкент, — сказал он. — Машины утром будут.

Я посмотрел на Рахмонова. Тот сидел на соседней кушетке, пока фельдшер обрабатывал ему ссадины на спине и лице.

— Его-то за что? У него даже ни одной дырки нет.

— Врач разберётся, — ответил Морозов. — Все значит все.

Нас покормили прямо в санчасти. Принесли кастрюлю супа, хлеб, чай. Я съел несколько ложек и вдруг понял, что больше не могу. Желудок свело, хотя до этого казалось, что сожру всё вместе с посудой.

Ночью я проснулся от собственного крика. Сидел на койке, хватаясь за край матраса, и никак не мог понять, куда делся автомат. В комнате было темно. Только в дверях стояла медсестра с фонариком.

— Всё хорошо. Вы в санчасти.

Я смотрел на неё, ещё не понимая слов. С соседней койки поднялся Рахмонов.

— Серёга. Чирчик. Мы дома.

Только после этого я отпустил матрас. Утром, пока нас собирали к отправке, Морозов отвёл меня в пустой кабинет. На столе уже лежали описи, которые вчера сдал Рахмонов. Рядом — документы погибших бойцов, испачканные и помятые. Морозов придвинул стул.

— Садись.

Я сел. Он некоторое время перебирал бумаги, хотя искать там было нечего.

— Кравцов новую группу принял, — сказал он наконец.

— Понял уже. — Усмехнулся я.

— Вы с момента последнего сеанса больше суток не выходили на связь. От пограничников шла противоречивая информация. Сначала сообщили, что застава окружена. Потом — что противник вошёл на территорию, застава горит. Связи нет.

— Самохин связь держал до самого конца.

— Знаю Серый. — Вздохнул Морозов — Теперь знаю. Но это ничего не меняет.

— Вы нас списали? — Я пристально посмотрел на Олега.

Морозов поднял глаза.

— Считали, что группа погибла. Подтверждения не было, поэтому близким извещения пока не отправляли. Но новую группу, которую готовил Кравцов, официально утвердили. Кравцов её возглавил.

Я посмотрел в окно. На плацу несколько человек разгружали машину. Один спрыгнул с кузова, поскользнулся и выругался. Остальные засмеялись.

— Быстро бы, — сказал я.

— Задачи остались, Серёга, их кто-то должен выполнять.

— Да я понимаю.

Он услышал по голосу, что понимаю я сейчас плохо, но объяснять дальше не стал. Олег вообще почти никогда не оправдывался за принятые решения, это было не в его характере. Но то, что ему самому не по себе, мне было видно сразу. За несколько лет совместной службы я его успел хорошо изучить.

— Твою группу восстанавливать не будут.

Я повернулся к нему.

— Совсем?

— Расформировывают. Потери большие. Остальные в госпиталь, потом по заключению врачей будем решать.

— Кто решил?

— Решение принято выше.

— А людей куда?

— Пока лечиться. Я сказал: дальше разберёмся.

Я провёл ладонью по лицу. На щеке зацепил подсохшую ссадину. Ещё недавно у меня были люди, оружие, машины, имущество, задача. Сейчас перед Морозовым лежали несколько листов с перечнем вещей погибших и их окровавленные документы, а уцелевших должны были распределить после лечения.

— Вещи семьям передайте, — сказал я. — Там всё по описи. И письмо Юлдашева. Оно не вскрытое.

— Передадим.

— И мне адреса их родственников нужны.

— Дам.

— Всех.

— Всех, Серёга.

Он придвинул ко мне чистый лист бумаги, потом подумал, забрал его обратно, скомкал и бросил в урну.

— По заставе подробный рапорт напишешь в госпитале. Сейчас от тебя всё равно связного рассказа не добиться. Гуревич приедет, поможет восстановить время и последовательность.

— А наградные на погибших пацанов?

— Готовят. На погибших в первую очередь. На остальных тоже.

— Пограничники обещали по Лунёву и экипажу БТР.

— Это по их линии. Я про наших. Но я проконтролирую Серый, чтобы и их не забыли. Хотя там с этой заставой сейчас такой кипеж, что никто ничего точно не забудет. Потери огромные, всех подряд трясут, многие погон и должностей лишаться. Так что за парней не переживай.

— Хорошо.

Морозов посидел несколько секунд молча, бездумно листая удостоверение Юлдашева, потом как будто очнулся и снова посмотрел на меня.

— Всё Серёга, теперь иди. Машины ждут.

У двери я остановился.

— Ты сам нас погибшими считал?

Он поднял на меня глаза, бросив удостоверение на стол, и ответил честно.

— После того, что передали из отряда, — да. Я был уверен, что если бы в бою была только твоя группа, то вы бы смогли уйти, но зная тебя я был уверен и в другом, что погранцов вы точно не бросите и будете на заставе6 до конца.

Я кивнул и вышел, а через час санитарные машины уже везли нас в Ташкент.

В ташкентском военном госпитале нам выдали чистое бельё, пижамы и тапочки. Оружие осталось в Чирчике. Без него было неудобно. Рука постоянно искала ремень на плече или рукоятку у бедра. Первые часы я даже по коридору ходил, придерживая бок, будто там ещё висел пистолет. Нас положили в разных палатах. Чернова сразу увезли на обследование, потом в операционную. Беляева забрали следом. Громову чистили рану на ноге, Колесникову вправляли повреждённые пальцы.