Право на мир (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич

В госпитале я провёл ещё неделю. Раны понемногу затягивались. Шея чесалась под повязкой. По ночам я всё ещё просыпался, но уже не кричал. Просто открывал глаза и лежал, слушая, как дышит Громов. Я привык к распорядку. Утром обход, потом процедуры, завтрак, перевязка. После обеда можно было выйти во двор. Мы с Рахмоновым садились на скамейку возле ограды и смотрели, как на другой стороне улицы люди идут по своим делам. Женщины тащили сумки, школьники толкались возле остановки, какой-то старик каждый день приезжал на велосипеде и продавал возле ворот виноград.

Рахмонова собирались выписывать первым. Он уже успел договориться, что перед возвращением в часть заедет домой. Мне врач обещал ещё как минимум дней пять. Поэтому, когда утром в палату вошла сестра и велела собираться, я решил, что меня переводят.

— Куда?

— Вещи ваши получите внизу. Начальник отделения ждёт.

— Так мне на перевязку сначала.

— Сделают. Собирайтесь, Сергей.

Громов приподнялся на локтях.

— Выписывают?

— Сам пока не понял.

В кабинете начальника отделения сидел ещё один человек в звании капитана. На стуле возле него лежала моя форма, сверху — ремень и ботинки. Начальник отделения подписывал бумаги с таким выражением лица, будто каждая подпись давалась ему через силу.

— Садитесь, Серёгин.

Я сел.

— Вы продолжите лечение амбулаторно, в медицинском пункте части. Перевязки ежедневно. Нагрузки на шею и плечевой пояс исключить. Через семь дней повторный осмотр хирурга.

— А вчера вы говорили, что мне ещё лежать и лежать.

— Я и сегодня так считаю.

Он закрыл историю болезни и посмотрел на капитана. Тот достал из папки предписание.

— Вам приказано срочно прибыть в Чирчик. Машина ждёт.

— Что случилось?

— На месте узнаете. Мне поручено вас доставить.

— Прям доставить? — Я не добро посмотрел на капитана, это слово мне совсем не понравилось, сразу в голове мелькнула камера Лефортово. Да и потом, капитана этого я знал, по крайней мере видел в штабе. На задания он не ходил, бумажки перебирал в кабинете и меня он точно знал. А тут не поздоровался даже, сидит важный такой, «доставлять» меня собрался… — А если я сам хочу добраться? Вообще-то я планировал в Ташкенте задержаться, как минимум несколько вещей купить, Носки там, трусы, водочки выпить, тёлку какую ни будь снять…

— Товарищ старший лейтенант! — Капитан мгновенно покраснел и начал подниматься.

— Бить меня собрался, или в наручники заковывать, чтобы «доставить»? — Я смерил капитана насмешливым взглядом — А чё тогда один, где бойцы твои? Или ты в себя так сильно поверил?

— Успокойтесь оба! — Прикрикнул врач, который носил звание майора. Потом повернулся ко мне и устало продолжил — Сергей, машина ждёт. Значит нужны вы срочно. Оденьтесь, зайдите на перевязку и получите назначения. Если поднимется температура или появится боль в ране — сразу к врачу. Не через сутки и не после выполнения очередной задачи. Сразу. Вы меня поняли?

— Вас то я понял. Я вот этого не понял. Загадочный весь из себя такой…

— Я на вас рапорт напишу Серёгин! — Нашел что наконец-то ответить мне капитан.

— Стучи на здоровье, я только за. Может хоть по отрицательным мотивам меня наконец-то с этой долбанной службы уволят…

Врач вздохнул и несколько секунд смотрел на меня молча, потом протянул выписку.

— И скажите своему командованию, что выписка из госпиталя не означает годность к боевой работе.

Я взял бумаги.

— Скажу.

В палате Громов увидел меня в форме и сел на кровати.

— Ну? Выписывают всё таки?

— В Чирчик требуют. Срочно.

— Одного?

— Похоже.

Я собрал немногочисленные вещи, убрал в карман лист с адресами и пошёл прощаться с остальными. Чернов спал. Будить его я не стал. Колесников попросил забрать из комнаты его сумку и проверить, не пропали ли деньги из внутреннего кармана. Беляев выслушал меня, кивнул и спросил:

— Опять куда-нибудь отправляют?

— Не знаю.

— Ты им скажи, что ещё не долечился.

— Уже в выписке написано.

Рахмонов проводил меня до выхода. Увидев нервно расхаживающего возле машины капитана он остановился.

— Если что, я через два дня вернусь. Или нет. Сразу после выписки приеду в часть.

— Херню не говори. Лечись и навести родных. Без тебя разберутся.

Он посмотрел на меня, и я понял, что сказал почти теми же словами, которыми Морозов совсем недавно пытался успокоить меня. А мой товарищ искренне переживал за меня и готов был помочь.

В Чирчик мы приехали до обеда. Капитан не повёз меня к общежитию. Проехал прямо к штабу, заглушил двигатель и первым вышел из машины.

— Вас ждут. — Сухо сказал он, сверля меня злым взглядом.

— Да я уже понял. Про рапорт не забудь только, очень тебя прошу.

На втором этаже, возле кабинета Гуревича, стоял Морозов. Увидев меня, он оторвался от стены.

— Как доехал?

— Замечательно. Особенно понравилась выписка. Вчера нельзя было, сегодня вдруг можно. Что случилось?

— Сейчас узнаешь.

— Олег, если опять на выход, то у меня даже автомат нормально поднять не получится.

— Никуда ты пока не идёшь.

Он открыл дверь и пропустил меня вперёд. Гуревич сидел за столом. Перед ним лежало несколько машинописных листов и большая, не слишком чёткая фотокопия газетной страницы. У окна стоял ещё один офицер, незнакомый мне подполковник в обычной полевой форме.

— Садись, Серёга, — сказал Гуревич. — Как самочувствие?

— Спасибо. Сегодня утром резко улучшилось, меня аж пинками из госпиталя выгоняли. Мол здоров, иди воюй дальше.

Гуревич только вздохнул и ничего не ответил, Морозов сел рядом со мной. Незнакомый подполковник остался у окна. Гуревич повернул ко мне газетную страницу.

— Эту женщину помнишь?

На фотографии была Волкова. Я узнал её не сразу. Причёска другая, одежда, серьги. Эффектная такая, красивая. В Анголе она была обгоревшая на солнце, худая, с потрескавшимися губами. Здесь сидела в кресле, положив руки на колени, и смотрела куда-то мимо фотографа.

— Помню.

— Фамилия?

— Волкова. Геолог. Была среди тех… — Я перевел взгляд на незнакомого подполковника. Кто это такой, и есть ли у него допуск я не знал, поэтому закончил фразу осторожно — … кого встречал в командировке.

— Общались после возвращения из Анголы? — развеял мои сомнения незнакомец.

— Нет.

— Письма, телефонные разговоры?

Я поднял на него глаза.

— Нет. А что произошло?

Гуревич постучал пальцем по фотографии.

— Уехала на Запад. Дала интервью.

Я посмотрел на газетную страницу. Заголовок был на иностранном языке, из которого я понимал разве что собственное имя. Оно стояло в кавычках, латиницей.

— И что она рассказала?

Гуревич придвинул машинописные листы.

— Прочитай.

Перевод занимал несколько страниц. Вверху стояли название крупной европейской газеты, дата выхода и пометка о том, что перевод выполнен полностью. Начиналось всё с рассказа о советских геологах, работавших в Анголе. О нападении на партию, погибших, дороге в лагерь. Волкова говорила о том, как их держали в плену, чем кормили, как уводили людей на допросы и как они постепенно перестали надеяться, что кто-нибудь вообще знает, где их искать.

Я читал и вспоминал лица. Не всех помнил по именам. Много времени прошло, успел забыть. Мне приказали вытащить людей, а не выучить наизусть анкету каждого. Но сейчас за словами проступали вполне конкретные мужчины и женщины: кто-то сидел, обхватив колени, кто-то помогал идти товарищу, кто-то всё время спрашивал, далеко ли ещё.

Потом в рассказе появился я. Советский военнослужащий по имени Сергей. Молодой. Говорил по-русски. Пришёл к повстанцам как перебежчик и некоторое время находился на положении человека, которому ещё не вполне доверяли. Я остановился на этой строчке.

— Она про это откуда знала?

— Читай дальше, — сказал Морозов.

Волкова объясняла. Они видели меня возле охраны, слышали разговоры, а позже я сам сказал нескольким пленным, что никакой я не перебежчик и надо готовиться уходить. Такое тоже было, но в курсе предстоящего побега был только Руденко, начальник партии. Каждого слова, сказанного ему, я уже не помнил, но суть от этого не менялась.