Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван

В голове, как далёкое эхо, отозвался спокойный голос Нейры:

[Заманчивое предложение. Конкретные выгоды: немедленный кров, стабильный источник пищи, социальный статус (яккэнин стоит выше крестьянина, но ниже дзи-самурая). Начало устойчивой интеграции в локальную социальную структуру. Операционная база для дальнейших действий. Минусы: привязка к одной локации, ограничение манёвра, повышенное внимание. Рекомендация: принять, но с условиями, оставить пространство для манёвра.]

Я отвёл глаза от старосты и украдкой посмотрел на Нобуро. В его позе, в его опущенных плечах читалась глубокая безмолвная грусть. Грусть человека, который видит, как его птица выбирает небо, а неуютную клетку родного дома.

Я сделал низкий, безупречно вежливый поклон, коснувшись лбом сложенных на татами рук.

— Кэнсукэ-сама, спасибо за столь щедрое и доверительное предложение. Честь для меня велика, и я чувствую её вес. — Я поднял голову, встречая его взгляд. — Но… разрешите мне подумать до утра? Это решение… пахнет не только рисом и кровом, но и всей моей будущей жизнью. Надеюсь, вы понимаете…

Староста медленно кивнул.

— Разумно. Утро вечера мудренее, и рассвет иногда показывает тропу, невидимую при звёздах. Конечно, Кин-сама. Отдыхайте спокойно. Вы — под нашей кровлей и под нашей защитой.

Он поклонился ещё раз и вышел, оставив нас одних в тихой тёплой комнате, где пахло домашним дымом и морем недосказанности.

Мы сидели в молчании, которое длилось несколько долгих минут. Потом Нобуро беззвучно поднялся.

— Пройдёмся, Кин?

Мы вышли из дома. Ночь встретила нас пронзительной чистотой. Небо, отмытое дневным адреналином и болью, сияло алмазной, переливающейся россыпью. Млечный Путь раскинулся от одного тёмного зубца горного хребта до другого, сияющая, призрачная, бесконечно далёкая река, по которой, казалось, могли уплыть души всех павших и все ненужные слова. Луны ещё не было, и от этого звёзды горели ярче, острее, холоднее. Их свет был таким древним и безразличным, что напоминал о вечности, перед которой наши маленькие битвы и раны — лишь мимолётная рябь на воде.

Ночью Ига раскрывала свои истинные ароматы:острая свежесть горного леса, тяжёлое дыхание оползневых склонов и едва уловимая, как намёк ниндзя, полоска древесного дыма из тех домов, где ещё не спали. Запах скромности, бдительности и вечного разговора с небом.

Изредка доносился сонный лай собаки, далёкий плач ребёнка или скрип двери. Деревня зализывала раны и засыпала тревожным, чутким сном, полным сновидений об упавших воротах и синих глазах.

Мы дошли до небольшого деревянного причала на самом краю деревни, там, где речушка, кормившая рисовые чеки, делала плавный, неторопливый изгиб, будто готовясь ко сну. Вода журчала тихо, почти неслышно, лишь шептала что-то камням, отражая в своей тёмной, холодной глади искорки бесчисленных, далёких солнц. Мы сели на самый край, свесив ноги. Дерево подо мной было шершавым, холодным и скрипящим.

Нобуро долго молчал, глядя на воду, в которой звёзды колыхались, как серебряные мальки. Потом, не поворачивая головы, сказал так тихо, что слова почти потонули в шёпоте реки:

— Я стал замечать за тобой странности, Кин. Ещё там, в горах. С самых первых дней. То, как ты двигаешься на тренировках — иногда плавно, как горный ручей, знающий каждый поворот камня, а иногда… резко, точно, без единого лишнего движения, как механизм тех удивительных часов, что показывали мне однажды купцы с далёкого юга. То, как ты смотришь на мир — будто видишь не только то, что перед глазами, но и странные линии, невидимые обычному глазу. А сегодня… — он тяжело вздохнул. — Сегодня я увидел это воочию. Ты и не ты. Твоё тело, но чужая воля. Будто внутри тебя сидит какая-то… сущность. Икирё? Цукимого? Или нечто, о чём даже я, старый ямабуси, и понятия не имею.

Он, наконец, повернулся ко мне. Его лицо в звёздном свете было старым и мудрым, как лицо самой горы, видевшей рождение и гибель целых цивилизаций.

— Это беспокоит меня. Сильно. Скажи мне, Кин. Откровенно, как «сын» отцу, как ученик учителю. В тебе и, правда, что-то живёт?

В голове тут же вспыхнула тревожная, красная вспышка:

[Не говорите. Раскрытие информации о моей природе не входит в протоколы и несёт непредсказуемые риски. Его мировоззрение может интерпретировать меня как злого духа, требующего изгнания, или как болезнь, которую нужно выжечь. Молчите.]

Я сглотнул. Голос Нейры теперь был лишь советом, слабым эхом её прежней власти. Решение было за мной целиком и полностью.

— Да, Нобуро, — прошептал я, и моё дыхание превратилось в маленькое белое облачко в холодном воздухе. — Что-то точно есть. Я… я не до конца понимаю, что это. Знание? Голос? Дух из иного мира? Иногда… иногда оно берёт контроль. Как сегодня. Оно говорит, что нужно делать. И тело слушается. Но… — я посмотрел ему прямо в глаза, вкладывая в слова всю свою растерянность, всю свою надежду на спасение, которое виделось только в нём. — Оно замолкает во время медитаций. Там, у водопада, когда я находил тишину внутри, ту самую, которой ты меня учил. Там… там у него не было надо мной власти. Там я снова становился просто… Кином.

Нобуро кивнул и принялся нервно перебирать четки…

— Ясно… — спустя какое-то время прошептал он. — Мне и горько, и сладко это слышать… Горько — потому что знаю, каково это, когда в тебе живёт чужая воля, жаждущая крови. Сладко — потому что ты сказал мне правду. И потому что это доказывает: твоё сердце — не совсем черное. Ты борешься. Значит, сегодня в бою… это был не истинный ты. Уж я то знаю…

Он помолчал, глядя на сияющую, бесконечную реку звёзд над нами, будто ища среди них ответа.

— Но оставаться здесь, Кин… — продолжил он с тихой печалью в голосе. — Будет неправильным. Для тебя. Ты видел их глаза сегодня? Они смотрят на тебя со страхом и надеждой, смешанными в одну густую тягучую смолу. Они сделают из тебя идола. Или пугало. А может, и то, и другое сразу. И то, и другое убьёт в тебе человека. Ты ещё зелёный побег, тебе нужен не дождь обожания или ужаса, а солнце простых истин и ветер долгой дороги. Тебе ещё многому нужно научиться. Не только как направлять эту… сущность. Но и как жить с ней. Как жить вопреки ей. — Он повернулся ко мне всем корпусом, и в его глазах зажёгся тихий, но настойчивый огонь. — Иди со мной. Вернёмся в горы. Хотя бы на время. Подумаем вместе. Найдём тропу. Найдём способ твоего исцеления.

Я открыл рот, чтобы сказать «да». Чтобы согласиться всем сердцем…

Но в этот миг, в самой глубине моего сознания, взорвалась ослепительная вспышка боли. Краем угасающего восприятия я услышал пронзительный, металлический визг системы, достигшей предела и отбрасывающей все ограничения.

[ РЕЗЕРВНЫЙ ПРОТОКОЛ АКТИВИРОВАН. ПРЯМАЯ УГРОЗА ОСНОВНОЙ МИССИИ. ПЕРЕХВАТ ПОЛНОГО УПРАВЛЕНИЯ. ]

Контроль был вырван у меня с корнем, мгновенно и беспощадно, как жизнь у только что убитого. Моё тело напряглось, выпрямилось в неестественно жёсткой позе. Голос, который прозвучал из моих уст, был моим по тембру, но интонации — чёткими и холодными, лишёнными каких-либо колебаний или тепла, как голос судьи, зачитывающего приговор.

— Нет! Я приму предложение старосты. Я останусь здесь. Это мой шанс. Единственный шанс стать хоть кем-то в этом мире. Обрести имя не как бродячий отшельник, а как человек со статусом, с долгом, с местом под этим небом. Не хочу быть вечным учеником, бредущим по тропам за спиной учителя. Не хочу быть жалким ямабуси, прячущимся от жизни в глухих горах.

Внутри меня что-то рвалось, кричало, билось в истерике, стучалось в стены собственного черепа, как сумасшедший в запертой комнате. Но я был лишь зрителем, запертым в темноте за своими же глазами.