Сегун I (СИ) - Ладыгин Иван

Староста Кэнсукэ удивлённо моргнул, потом медленно кивнул, приняв странность как данность.

— Любая помощь — благо. Идёмте.

[Анализ ситуации: семь раненых. Локация: центральная площадь у колодца. Виды ранений: два колотых ранения яри, три резаных раны, один перелом предплечья со смещением, одна глубокая скальпирующая рана головы. Приоритет: остановка кровотечения, профилактика инфекции, иммобилизация перелома. Доступные ресурсы: кипяченная вода, чистая ткань, зола лиственных пород, мёд, сакэ, иглы для сшивания, нити. База знаний: военно-полевая хирургия, традиционная японская медицина периода Сэнгоку. Начинаю.]

Моё тело зашевелилось с новой, пугающей эффективностью. Я двигался, как отлаженный механизм или сложный инструмент в руках виртуоза: Нейра использовала меня, как пугающе умелую марионетку…

— Вы! — её властный голос разрезал тишину, обращаясь к двум остолбеневшим подросткам. — Возьмите два котла, наполните их водой из колодца, а затем вскипятите. И кто-нибудь! Принесите мне сакэ!

— А вы… — «я» обратился к группе плачущих женщин, сидящих у стены. — Несите сюда всю чистую ткань и порвите ее на полосы. Шириной с два пальца. Вот так…

Я подошёл к первому раненому — молодому парню с рваной раной на плече. Кровь сочилась густо и лениво. Нейра через мои глаза мгновенно оценила глубину, состояние тканей и угол повреждения.

— Мне нужен горячий уголь и мёд. Он у вас есть? Я про мёд…

Кто-то кивнул и бросился бежать.

Я опустился на колени. Мои руки, ещё липкие от чужой крови, действовали сами. Я порвал остатки его рубахи, обнажив рану. Взял поданный кувшин с сакэ.

— Держите его. Будет больно.

Я вылил крепкое рисовое вино на рану. Парень застонал, задрожал, как лист на ветру. Моя левая рука крепко, но нежно держала его здоровое плечо. Правая, используя кусок относительно чистой ткани, начала промывать, удаляя землю, щепки, мельчайшие частицы смерти.

[Обнаружено инородное тело: щепка. Необходимо извлечь. Использую пинцет из расщепленной бамбуковой палочки.]

Мои пальцы сами сделали необходимый инструмент из того, что попалось под руки. Движение вышло точным, быстрыми безжалостным. Щепка вышла с тихим, мокрым звуком. Парень выругался и застонал от боли.

— Теперь уголь и зола.

Мне подали миску с мелкой просеянной золой. Я щедро засыпал ею рану. Это был примитивный, но действенный гемостатик и антисептик, известный веками. Потом сверху, пока зола впитывала кровь и влагу, нанёс густой слой липкого летнего мёда.

— Теперь перевяжи плотно, но не туго. Смотри, чтобы не посинели пальцы. — бросил я кому-тов сторону.

Я уже переходил к следующему, даже не оглядываясь, уверенный, что мои указания исполнят. Мои действия сплетались в странное, тихое ремесло. Я был тем, кто настраивает лютню посреди сражения, где каждый верный оборот колка гасит крик, превращая его в стон, а стон — в тихое, ровное дыхание.

Мои пальцы нашли перелом предплечья. Нейра через меня прощупала кость, определила характер смещения с бездушной точностью рентгена.

[Закрытый перелом обеих костей, смещение угловое. Необходима репозиция и жёсткая иммобилизация. Аналог: шины из тонких деревянных пластин, обмотанные влажными ремнями. Обезболивание: отвар коры ивы, лёд.]

— Нужны две прямые палки. Толщиной в палец. Длиннее его предплечья. И длинные полосы ткани. И принесите отвар из той горькой коры, что Нобору-сан использует от лихорадки.

Я встретился взглядом со стариком. Он всё это время стоял в стороне, внимательно наблюдая за мной. На его лице изумление боролось с недоверием, а разнять их пытался суеверный трепет…

Мои руки взяли сломанную руку. Я сделал лёгкое тянущее движение, совмещая обломки с тихим плотным щелчком. Кость встала на место. Раненый, бледный как лунный свет, потерял сознание. Это было к лучшему…

Я наложил шины, начал бинтовать. Мои движения были быстрыми, профессиональными, лишёнными суеты. Я говорил, отдавал приказы и объяснял простым людям сложные вещи: о признаках заражения, о смене повязок, о важности чистоты. Я был голосом знаний из другого мира, звучащим сквозь зубы этого юного, натренированного тела.

И всё это время я пытался ловить взгляд Нобуро. В какой-то момент, когда я зашивал глубокую рану на бедре, используя кривую железную иглу и прокипячённый шёлк, я увидел, как он медленно, словно против воли, приблизился.

Он посмотрел на мои руки. На то, как игла входит и выходит, оставляя ровные, аккуратные стежки — технику, которой не мог знать ни один юнец, даже самый гениальный. Знание, которое пахло не травами и годами практики, а стерильностью и сталью.

— Откуда такие умения? — внезапно спросил он.

И тут Нейра, работавшая на пределе своих вычислительных возможностей, нашла щель для изящного, тонкого манёвра. Она заставила меня на мгновение прекратить шитьё, поднять на него глаза. И моё лицо, должно быть, приняло выражение потерянного сына, ученика, что искренне раскаивался в своем поступке…

— Вы учили меня слушать горы, сэнсэй, — сказал мой голос, и в нём прозвучала нота, которую я сам не мог подделать — нота почтительности и тихой, отчаянной мольбы. — И ваша мудрость иногда пробуждает мое сердце… Но сейчас мне кажется, что я что-то вспоминаю из прошлой жизни… Про тело. Про то, как всё связано. Как будто кто-то показывает картинки в голове. Я просто… следую им, чтобы исправить и залечить то, что разбил. Я так виноват перед вами… Перед вашей историей. Перед Саюри…

Я опустил глаза, снова принявшись за шов, делая его чуть менее идеальным, чуть более человечным. Но этот крошечный импульс — обращение к его урокам, признание его авторитета, намёк на то, что «мое прошлое» может быть не только разрушительным — был брошен, как семя в треснувшую землю.

Нобуро моргнул и провел рукой по лицу, а затем пошёл к своей котомке. Он достал связки знакомых трав, маленькие горшочки с душистыми мазями и стал готовить свои снадобья, работая параллельно со мной, как настороженныйсоюзник.

Шок на площади был почти осязаем. Крестьяне смотрели на меня, как на существо, пришедшее из странной сказки. Я убивал, как демон с гор, и лечил, как милосердный бодхисаттва. В их глазах смешивались первобытный страх, немой вопрос и суеверный трепет. Легенда обрастала плотью. И не только из крови и ужаса.

Когда последняя рана была обработана, последняя шина наложена, в голове раздался тихий, прерывистый сигнал, похожий на треск умирающей свечи.

[Критическое предупреждение: когнитивная перегрузка. Лимит активного вмешательства в моторные функции и речевой центр исчерпан. Остался один резервный импульс на случай прямой угрозы жизни или протоколу «Сёгун». Системе требуется переход в фоновый режим для восстановления и анализа накопленных данных. Продолжаю пассивный сбор информации. Управление возвращается вам.]

Контроль над телом вернулся ко мне внезапно, как если бы с меня сняли тяжёлый, невидимый панцирь, в который я был насильно закован. Я чуть не рухнул на колени. Руки дрожали. Пот залил спину ледяными ручьями. Но вместе с усталостью пришло и дикое облегчение.

Эта стерва не всесильна!

У неё, оказывается, есть лимиты и её власть имеет границы. Эта мысль стала глотком чистого воздуха в удушающей темноте моего собственного черепа.

Я поднял взгляд. Нобуро стоял рядом, вытирая руки тряпкой. Он смотрел на меня уже иначе. Печаль никуда не делась. Она лишь отяжелела, стала глубже. Но поверх неё легла новая, непроницаемая дума, и в ней что-то шевелилось, как золотая рыбка в тёмной воде.

— Нобуро-сан. Кин-сама. — староста Кэнсукэ снова склонился, на этот раз ещё ниже, демонстрируя поклон, полный не только благодарности, но и нового, осторожного почтения. — Скромность нашего дома не сравнить с вашей доблестью и милосердием. Но кровь и пища под нашей крышей — ваши. Умоляю, отдохните. Это величайшая честь для нас и для нашего очага.