Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

— Андрей Александрович. Слушайте внимательно и записывайте. Первое: начать массовую эвакуацию гражданского населения из Ленинграда. Масштаб не менее миллиона человек в течение месяца. Дети, женщины, старики, нетрудоспособные в первую очередь. Направление: Вологда, Череповец, Ярославль, Киров. Формат: плановая эвакуация, организованная, без паники.

Тишина в трубке. Потом:

— Миллион, товарищ Сталин? Это… это пятьдесят эшелонов в сутки. У нас пропускная способность узла…

— Каганович обеспечит пропускную способность. Ваша задача организовать людей. Списки, пункты сбора, транспорт до вокзалов. Если нужно пусть идут пешком.

— Товарищ Сталин, если мы объявим такую эвакуацию, в городе начнётся паника. Люди решат, что мы сдаём Ленинград.

— Не объявляйте. Делайте. Тихо, организованно, район за районом. Через райкомы, через домоуправления, через заводские комитеты. «Плановое перемещение населения в связи с оборонными нуждами.» Формулировку подберите сами, вы умеете.

— А рабочие? Кировский завод, Ижорский…

— Рабочие остаются. Заводы должны работать. Но семьи рабочих вывозить. Человек у станка работает лучше, если знает, что его дети в безопасности.

Жданов молчал. Сталин ждал. Он знал Жданова — человек не глупый, не трусливый, но осторожный. Привык согласовывать, проверять, перестраховываться. На мирное время хорошее качество. Но на войне опасное.

Сталин положил трубку, посмотрел на Жукова. Тот сидел в кресле, скрестив руки на груди, и выражение его лица было таким, какое бывает у человека, наблюдающего хирургическую операцию: профессиональный интерес, смешанный с пониманием, что на столе — живой человек.

— Когда вы прилетите в Ленинград, проверьте лично, — сказал Сталин. — Что Жданов выполнил. Если не выполнил, то доложите мне. Я найду того, кто выполнит.

— Понял.

— И ещё. — Сталин встал, подошёл к карте. — Лужский рубеж. Сколько он продержится вопрос. Но каждый день играет нам на руку. Но это мы уже обсудили.

Жуков поднялся. Выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу кителя. Лицо стало другим жёстче, собраннее, как у боксёра перед выходом на ринг.

— Товарищ Сталин.

— Слушаю.

— Мне нужна свобода действий. Полная. Если я решу снять дивизию с одного участка и перебросить на другой без согласования с Москвой. Если я решу расстрелять командира, бросившего позицию, без трибунала, на месте. Если я решу контратаковать, когда все вокруг кричат «отступать», без приказа Ставки. Время на согласование это время, которого у меня не будет.

— Действуйте по обстановке. Отчитываетесь передо мной лично, раз в сутки. Если возникнет вопрос, который требует моего решения, — звоните, в любое время.

— Понял. — Жуков козырнул, развернулся, пошёл к двери. У порога остановился, обернулся. — Товарищ Сталин. Ленинград не сдам.

— Знаю, — сказал Сталин.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре — быстрые, тяжёлые, удаляющиеся. Жуков шёл воевать.

Глава 19  

Жуков

Самолёт заходил на посадку с востока, со стороны Ладоги, и Жуков смотрел в иллюминатор, как человек, которому через час предстоит операция. Не на себе, а на ком-то, кого он ещё не видел, но уже знает диагноз. Город лежал внизу, огромный, серо-зелёный, расчерченный каналами и проспектами, и дымил. Дымил по-рабочему, не по-пожарному: трубы Кировского, Ижорского, «Электросилы». По Неве шли баржи. По улицам двигались грузовики, крохотные сверху, как жуки на скатерти. Ленинград не выглядел умирающим. Ленинград выглядел городом, который ещё не понял, что ему угрожают.

Но южнее, за Пулковскими высотами, за Гатчиной, за лесами, горизонт был другим. Серая полоса дыма тянулась с юго-запада на восток, и она не рассеивалась. Там стояла война. Сто тридцать километров, если по прямой. От Кронштадта до Луги и того больше. Жуков прикинул и запомнил цифру. Она ему ещё понадобится.

Комендантский аэродром. Полоса, обложенная мешками с песком, зенитная батарея на дальнем конце, две маскировочные сетки, натянутые над капонирами, в которых стояли истребители. «Ишаки», И-16. Старьё, но лучше, чем пустое небо.

Ворошилов ждал у полосы. Рядом стояли адъютант, «эмка» с работающим мотором и полковник из штаба фронта с папкой под мышкой. Ворошилов стоял прямо, как на параде, подбородок вверх, левая рука за спиной. Жуков знал эту позу. Ворошилов всегда так стоял, когда хотел выглядеть спокойнее, чем был.

— Климент Ефремович.

— Георгий Константинович.

Пожали руки. Короткое, крепкое пожатие. Ворошилов смотрел ему в глаза, и в этом взгляде было всё, что не нужно произносить вслух: он знал, зачем Жуков прилетел. Знал, что это значит для него лично. Знал, и держался.

— Как обстановка? — спросил Жуков, хотя уже знал ответ. Знал из сводок, из разговора со Сталиным, из того, что видел с воздуха. Но хотел услышать от Ворошилова. Не цифры, а интонацию.

— Рубеж держится, — сказал Ворошилов. И добавил, глядя мимо Жукова, куда-то в сторону зенитной батареи: — Пока.

Пока. Честное слово. Ворошилов был храбрый человек. Храбрости ему было не занимать. Но храбрость это когда ты бежишь с шашкой на врага. А здесь нужно было другое. Здесь нужно было сидеть в штабе, читать донесения, считать снаряды, двигать дивизии на карте, как шахматные фигуры, и убивать не врагов, а собственные иллюзии. Каждый день. По десять раз. Без перерыва на сон.

В штабе фронта Жуков провёл сорок минут. Этого хватило.

Карта оперативной обстановки была свежей, обновлена утром, но Жуков видел по пометкам, что обновления запаздывали. На центральном участке Лужского рубежа флажки стояли там, где немцы были вчера. Где они были сегодня, знали только командиры на местах, и то не все, потому что связь работала через раз. Проводную перебивали. Радиостанций было мало, и половина операторов путала частоты. Посыльные на мотоциклах ехали по два часа в один конец.

Резервы, три дивизии ополчения, две бригады моряков, сводные отряды, были распределены равномерно по всему фронту. Везде поровну. Везде значит нигде. Ворошилов затыкал дыры, как только они появлялись, бросая роту сюда, батальон туда. Он реагировал. Не упреждал.

Жуков слушал доклад начальника штаба и не перебивал. Потом сказал:

— Три стрелковые дивизии из Вологды. Где они?

— В эшелонах. Первая прибудет через три дня, две других через четыре-пять.

— Когда прибудут, ставить на рубеж немедленно. Не распылять, держать компактно. Танковая группа?

— Сосредотачивается в районе Сиверской. Двадцать КВ-1, тридцать Т-34, мотострелковый батальон. Полностью укомплектована, боеготова.

— Не разбрасывать. Ни одного танка из группы на затыкание дыр. Кто попросит — отказывать. Кто настоит — звонить мне. Группа стоит в кулаке, замаскированная, до моего личного приказа. Ясно?

— Так точно.

— Радары?

Полковник из связи, молодой, толковый, с воспалёнными от бессонницы глазами, доложил: пять станций прибыли, три развёрнуты, две на южном направлении, одна на западном. Ещё две монтируются. Плюс станции, которые работали до его приезда. Итого восемь. Обнаружение воздушных целей на расстоянии до ста пятидесяти километров. Время предупреждения: пятнадцать — двадцать минут.

— Истребительные полки из-под Москвы?

— Оба на аэродроме Горелово. Шестьдесят машин. Лётчики отдохнувшие, перелёт прошёл без потерь.

— Командиров полков ко мне завтра в семь утра. Перестраиваем ПВО. Никакого патрулирования в воздухе. Дежурство на аэродромах, взлёт по наведению с радара. Каждый вылет — по конкретной цели. Лётчики обучены работе в парах?

— Так точно. Оба полка переучены.

Кивнул. Пары. Не просто тактика, а психология: ведущий атакует, ведомый прикрывает. Ни один лётчик не остаётся один. Кто это придумал, его не интересовало. Работало, значит, правильно.

— Командование фронтом принимаю с этого часа. Распоряжение подготовьте за мою подписью. Климент Ефремович убывает в Москву сегодня вечером. Обеспечьте самолёт.