Огонь с небес (СИ) - Смирнов Роман

Кригер опустил бланк. Тишина в палатке была такой, что Нойман слышал, как тикают часы на его запястье.

Двести три миллиметра. Он знал, что это такое. Русская Б-4, гаубица большой мощности, снаряд сто килограммов. На Халхин-Голе японцы рассказывали о ней шёпотом. Одно попадание превращало полевое укрепление в яму. И теперь эти орудия стояли где-то за русскими позициями и методично разносили колонну 47-го корпуса на подходе к реке. Не на переправе — на подходе, за километры, до того, как танки успевали увидеть воду. Шесть машин на марше, ещё не вступивших в бой. Сорок грузовиков. Сто двадцать человек. И батареи не обнаружены — бьют с закрытых позиций, из-за холмов, невидимые, неуязвимые для ответного огня. Целый корпус, две танковые дивизии, больше ста танков — и стоит. Стоит перед рекой, которую в плане предполагалось форсировать за шесть часов.

— Сто пятьдесят два и двести три, — повторил Нойман. — Откуда у них тяжёлая артиллерия на этом участке?

Кригер снял очки, протёр стёкла полой кителя — жест, который у него означал не близорукость, а необходимость выиграть три секунды на размышление.

— Из приграничных укрепрайонов, герр генерал. Видимо, они успели вывезти. Или вывезли заранее.

— Заранее?

— Перед войной. Мы знаем, что часть техники из Бреста и Гродно была переброшена на восток в мае-июне. Абвер считал, что это плановая ротация. Возможно, это была эвакуация.

Нойман не ответил. Если это была эвакуация — если русские в мае знали, что война начнётся, и целенаправленно оттягивали тяжёлую артиллерию вглубь страны, — то всё, что он видел за последний месяц, складывалось в картину. Доты, которых не было на разведснимках, потому что их построили по готовому проекту за две недели. Склады для партизан, заложенные до войны. Авиация, которая не сгорела на аэродромах, потому что была рассредоточена. И тяжёлая артиллерия, сохранённая в тылу, которая теперь выкатилась на позиции и крушила его фланг.

Тяжёлая артиллерия. Нойман усмехнулся, коротко и зло. «Требуется тяжёлая артиллерия для подавления батарей и контрбатарейной борьбы» — написал штаб 47-го корпуса. Красиво. Тяжёлой артиллерии нет. Их 150-миллиметровые гаубицы, которые могли бы вести контрбатарейную борьбу, стоят в ста километрах западнее, потому что нет бензина для тягачей. Бензин сожгли русские на станции Орша, вместе с двенадцатью эшелонами. А мост, по которому шло снабжение, треснул под первым же поездом и обрушился, потому что русские партизаны подорвали опору.

Всё связано. Партизаны взорвали мост, бензин не дошёл, тяжёлая артиллерия стоит без тягачей, контрбатарейная борьба невозможна, русские 203-миллиметровые безнаказанно бьют по колоннам, переправа буксует. Цепочка, в которой каждое звено тянет следующее, и где-то в начале этой цепочки — мост, который подорвали трое диверсантов в дождливую ночь.

— Кригер. Наши потери за день?

— К четырнадцати часам: пятьдесят семь убитых, сто четырнадцать раненых. Один танк потерян. Боеприпасы: артиллерия — десять процентов от утреннего запаса. Зенитные — тридцать снарядов на три орудия. Бензин — полтора дня.

Нойман закрыл глаза. Полтора дня бензина. Десять процентов боеприпасов. Тридцать зенитных снарядов. Этого не хватит ни на что. Ни на продолжение атаки, ни на расширение плацдарма, ни даже на удержание того, что захватили.

— Приказ, — сказал он. — Плацдарм удержать. Пехоте окопаться, без продвижения. Танк на мосту в готовности, контратаки отбивать. Мост охранять сапёрной ротой, круглосуточно. Ждём подвоза.

— Ждём подвоза, — повторил Кригер. — По дороге, которая разбита, мостом, который обрушился, от станции, которую сожгли.

— Вы циник, Кригер.

— Я реалист, герр генерал. Как и в прошлый раз.

Нойман не ответил. Встал, вышел из палатки. Солнце, жара, запах реки и гари. На том берегу его пехота лежала в воронках, и доты смотрели на неё амбразурами, и снайпер сидел где-то в окопе и ждал, когда кто-нибудь высунется.

Смоленск к двадцать пятому. Сегодня двадцать пятое. Три удара — север, центр, юг — и ни один не прорвался. Пятнадцать дивизий, под тысячу танков, вся 4-я танковая армия, — и Смоленск по-прежнему в двадцати километрах. На его участке плацдарм в пятьсот метров, бензина на полтора дня, снарядов на десять процентов. На юге Лемельзен потерял десять танков и стоит. На севере 7-я танковая молчит, что, скорее всего, означает то же самое. Доты, которые не ломались. И 203-миллиметровые гаубицы за холмами, которые превращали Рославльское шоссе в мясорубку. Двадцать километров, которые он мог бы проехать на машине за полчаса. На войне эти двадцать километров могут стоить недель.

Или месяцев.

Он вернулся в палатку. Сел за стол, взял карандаш. Нужно было писать донесение в штаб 3-й танковой группы, на имя Гота. Честное, без приукрашиваний, потому что Нойман не умел приукрашивать, и потому что приукрашивать было нечего.

«Переправа через Днепр осуществлена на центральном участке. Захвачен плацдарм 500 на 300 метров. Потери за день: 57 убитых, 114 раненых, 1 танк. Противник обороняется из бетонных укреплений, артподготовкой не подавленных. Снайпер противника продолжает действовать. Боеприпасы: 10% артиллерийских, 30 зенитных. Горючее: 1,5 дня. Продвижение приостановлено до подвоза.»

Он перечитал. Добавил:

«Укрепления противника представляют собой долговременные огневые точки, бетон толщиной до 1 метра. Ранее не фиксировались разведкой. На южном участке противник применяет тяжёлую артиллерию калибра 152–203 мм с закрытых позиций, позиции батарей не обнаружены. Контрбатарейная борьба невозможна ввиду отсутствия собственной тяжёлой артиллерии. Требую пересмотра разведданных по Смоленскому направлению и срочного решения вопроса снабжения.»

Подписал. Пусть генерал-полковник читает и делает выводы. Нойман свои уже сделал. Он отдал бланк связисту. Сел и закрыл глаза.

Он думал обо всём сразу, и мысли громоздились друг на друга, как танки в пробке на грунтовой дороге. Доты, которых не должно было быть. Снайпер с оружием, которого не должно было существовать. Гранатомёт, который пробивает борт с семидесяти метров. Реактивные установки, которые за минуту уничтожают станцию. И теперь — тяжёлая артиллерия, которая расстреливает колонны за десять километров до фронта, невидимая, неуязвимая, с позиций, которые разведка не может найти. Каждая неделя войны приносила что-то новое, и каждое «новое» убивало его людей, и никто ни Абвер, ни штаб группы армий, ни Берлин не мог объяснить, откуда у русских берётся оружие, которого у них быть не должно.

Глава 18  

Ленинград

Телефон зазвонил в час ночи. Сталин не спал, он сидел за столом, читая донесение Павлова о южном фланге, и карандаш в его руке выводил на полях мелкие цифры. Он отложил карандаш, снял трубку.

— Слушаю.

— Товарищ Сталин, Шапошников беспокоит.

— Докладывайте, Борис Михайлович.

— Северное направление, товарищ Сталин. — Голос Шапошникова был ровным, но Сталин уловил в нём то, чего не уловил бы посторонний: усилие. Шапошников держал голос ровным, потому что новости были плохие, и он не хотел, чтобы интонация сказала раньше слов. — 4-я танковая группа Гёпнера вышла к Луге. Передовые части 41-го моторизованного корпуса Рейнгардта — в пятнадцати километрах южнее города. Манштейн обходит с востока, 56-й корпус нацелен на Новгород.

— Лужский рубеж?

— Держится. Но на рубеже ополченцы, курсанты, сводные подразделения. Кадровых частей мало. Командование фронтом… — Шапошников помедлил, подбирая слова. — … не вполне соответствует обстановке.

Не вполне соответствует. Мягко, по-шапошниковски. По-русски это означало, что командование северо-западного направления не справлялось.

— Ворошилов? — спросил Сталин.

— Климент Ефремович старается, товарищ Сталин. Но обстановка требует… другого темпа.

Другого темпа. Ворошилов — человек храбрый, преданный, готовый лично вести солдат в атаку. Но война сорок первого года не Гражданская. Здесь нужна не шашка и не конь. Здесь нужен холодный расчёт, скорость решений и жёсткость, от которой подчинённые не любят, но слушаются.