Речной Князь. Книга 4 (СИ) - "Afael"

Мужики обступили нас кольцом. Они смотрели молча с настороженным любопытством. Так наверное смотрят на лекаря, который режет рану, — хочется и отвернуться, и глаз не отвести.

Зоя подняла ножницы. Первый щелчок был робким и осторожным. Прядь упала на землю. Второй щелчок чуть увереннее. Третий — ровнее.

— Молодец, вот так. Короче бери, — сказал я. — Не жалей. На висках ничего не должно остаться.

Ножницы защёлкали быстрее. Зоя входила в ритм и смелела. Волосы сыпались на плечи и голова легчала с каждым щелчком.

Когда виски стали голые, Зоя взяла нож. Пальцы ещё подрагивали, но уже от сосредоточенности. Она натянула кожу на виске, как я показал, и повела лезвие вверх, снимая щетину до синевы. Нож шёл ровно, без зарезов. Микула наточил его так, что волос срезался от одного прикосновения.

— Хорошо, — сказал я, когда она закончила бока. — Теперь лицо. Всё снимай, полностью.

Бороды у меня толком не было — молод ещё для окладистой, только жёсткая двухнедельная щетина отросла. Зоя намазала мне щёки щёлоком и осторожно повела ножом от уха к подбородку, задерживая дыхание на каждом движении. Лезвие скользило по коже, оставляя за собой чистую, гладкую полосу.

Когда с лицом закончила, обошла меня кругом, проверяя работу. Сняла пропущенный клочок за ухом. Подровняла хвост на макушке, стянула его шнурком. Отступила на шаг.

И на обрыве стало тихо.

Мужики смотрели на меня и удивленно молчали. Лыко открыл рот и забыл закрыть. Брага присвистнул. Даже Бес чуть приподнял бровь, что для Беса означало крайнюю степень впечатления.

Я провёл ладонью по голому виску, по гладкой щеке. Ощущалось непривычно и легко. Голова будто стала вдвое легче, и ветер с реки холодил кожу там, где раньше лежали волосы.

— Ну? — спросил я.

— Ни хрена себе, Кормчий, — Лыко разглядывал меня, наклоняя голову то влево, то вправо, как собака, которая увидела что-то новое. — Ты ж на другого человека стал похож. На северного наёмника. Из тех, что за серебро города берут.

— В том и смысл, Лыко.

— А я думал, ты просто для красы.

— Для красы я бы ленточку в хвост вплёл, а это — чтобы мытарь на заставе посмотрел и вопросов задавать не захотел. Справная гридь так стрижётся, чтобы шлем на голый висок садился плотно и волосы в бою на рожу не лезли. Мытарь это знает и увидит воина, а не лесного бродягу.

Лыко смотрел на меня ещё мгновение. Потом встал, подошёл к чурбаку, сел и повернулся к Зое.

— Ну что, рукодельница, давай. Скреби меня. Голову полностью, а то я плешивый, бороду ровняй. Раз Кормчий сказал — значит, надо.

Зоя посмотрела на меня. Я кивнул. Она подняла ножницы, и на этот раз руки у неё не дрожали.

После Лыко сел Брага. После Браги — Хмарь. Потом Ворон, потом Клещ, вернувшийся от Микулы. Мужики усаживались на чурбак один за другим. Зоя стригла, брила, ровняла, и с каждым следующим руки её становились увереннее. К пятому мужику она уже не задерживала дыхание, к десятому — работала быстро и ловко, как работает мастер, нашедший своё дело.

Мужики, дождавшись очереди, трогали голые виски, проводили ладонями по гладким щекам и не узнавали друг друга. Лыко полностью лысый и с короткой бородкой стал похож на варвара. Брага без космов превратился из лешего в широкоплечего рубаку с квадратной челюстью. Хмарь помолодел лет на десять.

— Зоя, у тебя руки золотые, — сказал Клещ, ощупывая свою голову. — То-то кормчий на тебя запал. Благодарстую, девица! — расплылся в улыбке он.

Зоя кинула на меня взгляд и порозовела, ну а я просто улыбался.

— Она нас сделала красавцами, — Гнус вертелся, пытаясь разглядеть себя в отражении в котелке с водой. — Бес, глянь, я же просто жених! Хоть на смотрины иди!

— Ты Касим, — напомнил Бес. — Касимы на смотрины не ходят. Они себе жён покупают.

— Тоже неплохо.

Зоя молчала и прятала улыбку, но по тому, как алели её щёки, было видно, что похвала ей дороже любого серебра

Мешки с тряпьём притащили от навеса и на свет полезло Касимово добро. Точнее не Касимого, а его мертвой гриди, ну и запасов у него немного имелось. Мужики обступили барахло и притихли, потому что такое тряпьё большинство из них видело только на чужих плечах.

— Разбирай, — сказал я. — Кому что по размеру. Примеряйте.

Они полезли в сундуки с азартом, с каким лезут в добычу после набега, только вместо серебра хватали рубахи и кафтаны. Лыко натянул бусурманскую рубаху из тонкого льна и провёл рукой по ткани с таким лицом, будто погладил кошку. Брага влез в суконный кафтан и расправил плечи.

— Мужики, — сказал Гнус, оглядывая честную компанию. — А мы ничего так. Прямо боярские дети.

— Боярские дети не воняют щёлоком, — заметил Бес. Он стоял в стороне и смотрел на мужиков спокойным оценивающим взглядом.

Потом подошёл к Лыко, развернул его за плечо и ткнул пальцем в спину.

— Это что?

Лыко скосил глаза, пытаясь заглянуть себе за плечо. На спине кафтана зияла рваная дыра и вокруг неё расплывалось бурое, засохшее пятно.

— А у Браги воротник гляньте, — добавил Бес, не повышая голоса. — Бурый до середины. И у Хмаря на рукаве. Странноватая купеческая охрана, да?

Хмарь поднял рукав, увидел пятно и скривился. Веселье сдулось, как парус без ветра.

— Значит, берём щёлок, — сказал я, — тащим тряпки к реке и стираем. Трёте, бьёте о камни, полощете. Пока не станут как новые. Дырки женщины зашьют, Дарью я уже попросил, но отстирать — наше дело.

— Кормчий, — Лыко посмотрел на меня с тоской. — Мы же воины. Нас стирать не учили.

— Сегодня научитесь. Бей о камни, три щёлоком, полощи. Если женщина справляется, то и ты справишься, или ты слабее бабы?

Лыко стиснул челюсть, подхватил свой кафтан и потопал к реке. За ним потянулись остальные. Зрелище это было такое, что Дарья, наблюдавшая от поварни, прикрыла рот ладонью, чтобы не расхохотаться, — двадцать стриженых, красных, злых мужиков шли к воде с тряпьём в руках и выглядели так, будто их отправили на самое страшное задание в жизни. Если бы не дело, которое я предложил, они бы в жизни не согласились.

С берега вскоре донеслись звуки ожесточённого хлопанья мокрой ткани о камни, плеск воды и ругань.

— Лыко, ты не стираешь, ты тряпку убиваешь!

— А как ещё⁈ Оно не отходит!

— Щёлоком замочи сначала, потом три! Бабы так делают!

— Откуда ты знаешь, как бабы делают⁈

— У меня мамка была, в отличие от тебя!

— Гнус, ты одной рукой полощешь? Давай помогу!

— Отстань, Клещ! После твоей помощи у меня кожи на спине не осталось, я тебе тряпки не доверю!

Я сидел рядом и тоже стирал, и впервые за долгое время мне было по-настоящему смешно, потому что жизнь иногда подкидывает такое, чего не придумает ни один сказитель, — двадцать головорезов, от которых стража разбегается, стоят по колено в воде и стирают бельё, ругаясь на всю реку.

Тряпки сохли у костров на жердях. Летнее солнце справилось быстро. Женщины забрали кафтаны ещё влажными, зашили каждую дыру так, что найти шов можно было, только если знать, где искать.

Ну а к вечеру парни оделись. Принарядились, можно сказать.

Лыко затянул пояс поверх тёмного кафтана, и его скуластое лицо над дорогим воротником стало неузнаваемым. Он стал как настоящий наёмник, из тех, что стоят за спиной богатого человека. Брага в чистой льняной рубахе выглядел так, будто вчера охранял ханский караван, а не стирал тряпки на камнях. Клещ с Бугаём влезли в подогнанные Микулой кольчуги, надраили шишаки до слепящего блеска и встали рядом похожие на два здоровенных быка, от которых мытарь шарахнется и вопросов задавать не станет.

Бес надел тёмный кафтан, простой пояс, сапоги. На нём это сидело так, будто чистая одежда — его привычное состояние, а лесная грязь была случайностью.

— Мужики, — Лыко оглядел товарищей. — Мы ведь и правда на гридь похожи. На настоящую.

— Потому что вы и есть настоящая гридь, — сказал Волк. Десятник стоял чуть в стороне в кольчуге, которую Микула посадил ему по плечам как вторую кожу. Волк всегда выглядел опасным, но сейчас он выглядел опасным и дорогим, а это совсем другое дело.