Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр

Открывшаяся на верху моему взору апокалипсическая картина эту мысль полностью подтверждала.

Корнилов бастион выглядел как предвестник войн XX века. Черные дыры — входы в землянки и блиндажи с торчащими трубами. Груды щебня и обломков пиленого камня. Растрепанные туры, земляные насыпи. Мусор, горы мусора. Артиллерийские платформы, целые и их останки. Большие пушки на толстых канатах. Вся поверхность изрыта воронками, буквально нашпигована чугунными осколками и свинцом.

Изначально сложенная в прошлом году из белого инкерманского камня «оборонительная башня» напоминала подкову и имела высоту восемь с половиной метров. Октябрьская бомбардировка не смогла покончить с нижним ярусом, прикрытым земляным гласисом. Он продолжал служить укрытием для оборонявших редут войск. А вот верхний, с батареей из пяти 18-фунтовых орудий, словно срезало ножом.

На нем возвели временное укрепление из плотно уложенных друг на друга мешков с землей. Союзники то и дело сметали его артиллерийским огнем, а наши снова восстанавливали.

— Вот там пусть нам стол накроют, — указал я на превращенный в лунный пейзаж верхний ярус. — Сможешь организовать, Владимир Иванович? С едой особо не старайтесь, меня устроит солдатская каша.

— Что-нибудь придумаем, Ваше Величество!

Контр-адмирал нырнул в казематы бастиона, где располагался его штаб.

А Нахимов повел меня к правому фасу. Для этого пришлось спуститься в зигзагообразную траншею и изрядно помесить жидкую грязь.

— Батарея № 28, — он указал на крест, выложенный из вкопанных в землю корпусов черных бомб. — Здесь смертельно ранило Корнилова.

До нашего появления вокруг неторопливо текла осадная жизнь. Группа солдат копала ровик. У узкой, похожей на щель землянки переодевались пластуны-черноморцы, готовясь к ночной вылазке. Рядом группа матросов, лишившихся флотского блеска, в измаранных робах, играла в карты под бруствером и дымила трубками. Молодой офицер в простой шинели, пристроившись на массивной станине, следил, как на пушечном стволе меняют круглый щит из каната.

Я догадался, что им прикрывали орудийный расчет от снайперских пуль и осколков. Если бы щиток амбразуры был деревянный, то щепа от него могла поразить артиллеристов не хуже гранаты.

Меня узнали не сразу. Глазам сперва не поверили, а Нахимов специально промолчал.

Потом прорвало.

Заголосили. У офицера, сидевшего на орудии, изо рта выпала дымящаяся желтая папироска. Карты игравших полетели на землю, трубки исчезли как ни бывало. У пластунов чуть не слетели с голов вытертые, порыжелые папахи, заломленные на затылки.

На крик из-под земли полезли чумазые, как кочегары, пушкари. Один бойкий артиллерист бросился мне в ноги, порываясь обнять сапоги.

— Встань, солдат! Это я должен тебе кланяться!

Мой ответ никто не понял, да и немудрено. В укоренившемся массовом сознании царь-батюшка — отец, высшее существо.

Впрочем, традицию кланяться народу завел как раз Николай. Этот ритуал совершался с кремлевского Красного крыльца после коронации в Успенском соборе. Наверное, поэтому Нахимов отреагировал спокойно на мои слова.

— Благодарю за верную службы, дети мои!

— Батюшка Государь! Голову за Отечество отдадим!

— За Государя, за землю русскую животы не пожалеем!

Оставшийся на коленях артиллерист задрал голову, хитро прищурился и выдал:

— Как отступали от Альмы, догнала нас лошадь с оторванной челюстью. Мы с нее упряжь сняли, она в сторонку отошла да и брык с копыт — померла. Мы тады меж собой гутарили: «Сдала амуницию, сердешная! Скотина бессловесная, а долг свой разумела». А мы чем хужей? Долг солдатский, он превыше всего.

Меня тронул его бесхитростный рассказ до глубины души. Была в нем какая-то особая, окопная правда. Я потрепал пушкаря по давно нечесаной голове и наградил серебряным рублем.

— У меня все готово, Ваше Величество, — доложил прибежавший Истомин и сердито цыкнул на солдат, казаков и матросов: — Заняться нечем? А ну по местам!

— Ваше превосходительство! Так у нас пока тишь да гладь да Божья благодать! Перемирие!

— Приглядывайте!

— Пусть на нас посмотрят, — разрешил я и отправился на бастион.

Вот за что люблю флотских, так, помимо всего прочего, за их расторопность, за умение быстро прилаживаться к самым сложным обстоятельствам и делать это не без некоторого шика.

На раскуроченном полу исчезнувшей верхней башни успели навести подобие порядка. С неба моросило, и для нашего комфорта соорудили нечто вроде брезентового навеса. На деревянной платформе, предназначенной для установки орудия, поставили лавки, грубо сколоченный стол и прикрыли куском белой парусины (наверное, раскулачили какого-то запасливого боцмана). Расставили миски и манерки — в одной уже аппетитно шкворчала картошка на сале. И батарею винных бутылок да кувшин с водой.

Нашлись стеклянные бокалы! Как уцелели при бомбежках?.

— Ваше Величество, вода у нас не очень, — повинился сразу Истомин. — А вы, как известно, другого не пьете. Зато нашли огуречный рассол!

— Ну и замечательно! Садитесь, господа!

Нам прислуживали двое верстовых в годах, в идеальной, будто только сошли с адмиральского катера, форме. Оба — молодец к молодцу, усачи, с медалями за прошедшие войны. У одного, почти старика, имелась даже турецкая награда со звездой и луной — за Босфорский десант 1833 года от султана Махмуда II.

Первый тост напрашивался сам собой. Мы помянули светлую память Владимира Алексеевича Корнилова.

— Умирая, адмирал заповедовал держать нашу базу до последней капли крови, — без аффектации сказал Нахимов. — «Благослови, Господи, Россию и государя, спаси Севастополь и флот» — вот его последние слова.

— За вас, господа! Верю вам и верю, что спасем Севастополь и флот.

Нас отвлекли крики со стороны неприятеля.

— Что там, Никифоров, — недовольно оглянулся Истомин.

— Повылазила галльская нечисть и орет «Да здравствует, император!»

— Нашли себе концерт! — усмехнулся я. — А что англичане? Молчат?

— Это рыжие, что ль? Рты позатыкали. Жалко им небось, что наш император помощнее будет ихней королевы.

Я рассмеялся. Настроение было отличным.

— Не кажется ли вам, господа, что мы с вами — как Д’Артаньян с друзьями в бастионе Сен-Жерве во время осады Ла-Рошели?

Ответом мне стали недоуменные взгляды, и я понял, что моряки не знакомы с творчеством Дюма-отца. Видимо, им во время нелегкой службы было не до чтения современных приключенческих романов.

Пришлось коротко объяснить суть эпизода.

— Жизнь каждого принадлежит Отечеству, и не удальство, а только истинная храбрость приносит ему пользу, — рассудительно прокомментировал Нахимов.

Зануда!

Сказано, конечно, верно, да есть маленькая такая тонкость: я видел, что моя проказа не оставила адмиралов равнодушными, что они в ней принимали участие уже с удовольствием. Все-таки в каждом моряке где-то глубоко в душе сидит выпендрежник, так называемый флотский форс.

Да и понимали они, что участвуют в создании легенды, которая не только в считанные часы облетит всю Крымскую армию, но и попадет в мировые газеты, а затем войдет в историю, останется в учебниках.

— За победу! — я поднял бокал с солоноватой севастопольской водой.

Офицеры отсалютовали мне бокалами с кислым крымским, называемого в шутку «бордо».

Нахимов, просидевший все застолье немного рассеянным, молчаливо-грустным, широко улыбнулся.

— Первая просьба после войны, с коей решусь к вам обратиться, государь, будет разрешение отъехать за границу.

— Лечиться?

— Нет. Публично назову ослами и Раглана, и Канробера.

Мы громко захохотали.

— За что ж ты их так?

— Воевать не умеют. Вцепились в 4-й бастион в центре нашей обороны, а между тем мы сидим в самом уязвимом ее месте.

— То есть на Малаховом кургане не так жарко, как на центральном участке?

— Именно, — Нахимов оглянулся на Килен-балкские высоты и возвышающийся за ними хребет Синоп-горы и с горечью добавил: — Там ключ к сердцу нашей обороны.