Государь. Обратный отсчёт 3 (СИ) - Алмазный Петр

— Вот его-то мы и отнимем, — решительно ответил я. — Пойдем, Иван Михайлович, посмотрим, что нам предстоит.

Мы вооружились трубами и, стараясь на всякий случай высоко не высовываться над сложенными из мешков с землей стенами, принялись разглядывать место предстоящего сражения.

1-го февраля после нескольких морозных дней неожиданно потеплело, и плато между Килен-балкой и отрогами Сапун-горы превратилось в безбрежное море грязи. Выше было суше, но местность сильно избороздило оврагами, создавшими непроходимое препятствие для действий конницей.

Вдобавок после Инкермана союзники произвели рокировку. Французы Боске сместились с обсервационной линии, уступив место англичанам. чтобы заняли первую осадную линию. Они возвели земляные валы и каменные стенки, прикрывая свои траншеи. Эти укрепления образовали нечто вроде террас на пологих склонах Сапун-горы.

Англичане остались на прежних позиция по хребту — на редуте № 1, смотревшему на Инкерманскую переправу, и редуте № 2, расположенному чуть ниже вершины гряды. Далее простирался лагерь генерала Эванса де Ласи, плохо различимый сквозь запотевающие линзы.

Я отложил трубу и повернулся к Лабынцеву.

— Передай батальонам, которым предстоит забраться на Сапун-гору: кто мне принесет голову де Ласи, получит большую награду.

— За что ж вы его так невзлюбили? — поразился генерал-лейтенант, продолжая внимательно разглядывать местность.

— А ты не знаешь, кто он? — генерал помотал головой. — Это первый английский русофоб. Именно он в конце 1820-х начал трубить об опасности России для ост-индских колоний. И вот результат — вражеская армия под стенами Севастополя. Упреждающий удар.

— Я думал, это Пальмерстон виноват.

— И он тоже. Но де Ласи принадлежит первое слово, и оно изменило общественное мнение британцев. А у них это очень важно. Так что нам сам Бог велел наказать негодяя.

— Я скажу, — твердо пообещал Лабынцев.

— Что думаешь о рельефе?

— Рельеф как рельеф. Пусть вас не пугает погода. Вижу отсюда, что у неприятельских траншей снега нанесло целые горы. Полагаю, и морозы еще себя покажут. Вот тогда нужно атаковать. Когда плато станет проходимым. Позже будет сложнее.

— Времени у нас и так в обрез. Провиант и подкрепления союзников в пути. Еще и сардинцы скоро пожалуют. Пятнадцать тысяч. Пусть бородавка, но телу прибавка. И тогда наше численное преимущество исчезнет.

— Я понимаю.

Своим нетерпением и ощущением уходящего, как песок сквозь пальцы, времени мне удалось заразить сперва адмиралов на Малаховом кургане, а потом и генералов, отобранных Лабынцевым для участия в предстоящем сражении.

На следующий день после пикника на Корниловом бастионе и ночевки в доме Нахимова дал распоряжение начать подготовку к сражению на Сапун-горе.

Больше всего меня беспокоили шпионы союзников. Если вскроются наши планы, штурмовые батальоны попадут в засаду, и их перебьют как куропаток.

Но Липранди-старший пока ничем порадовать не смог.

По этой причине решился на беспрецедентную меру, рискуя собственным здоровьем. Штаб разместили на линкоре «Двенадцать апостолов», который перед моим приездом по приказу Меншикова готовили к новому затоплению и очистили от всего имущества.

Жить зимой на деревянном корабле — не сахар, даже если сильно поднапрячься (экипажи обычно зимовали на берегу, оставляя на борту только дежурные команды). Топить приходилось углем, да еще в специальных печах, чтобы не вызвать случайного пожара. С берега также подвозили железные ящики с раскаленными камнями внутри, которые использовали как грелки.

Помогало слабо. Сырость и холод стали постоянными спутниками всех офицеров, отобранных для работы в штабе.

Зато смогли полностью изолировать штаб от берега. Всем, вплоть до писарей, было запрещено покидать корабль впредь до особого распоряжения.

Напрасно меня пытались убедить, что в старом штабе вблизи Куриной балки есть типография и квартиры для штабных. Я был непреклонен.

Да и квартиры эти — одно название, ветхие землянки бедных матросских семей на склоне бухты. На утепленных палубах, очищенных от орудий, было куда чище и просторнее. И скорее околеешь от холода, чем угоришь.

Но — без денщиков, отсюда и стоны. Не привыкли господа-офицеры за собой ухаживать.

Отчасти их выручала специальная команда из проверенных вестовых. Вряд ли среди них мог затесаться шпион. А среди денщиков — запросто.

Сам я проживал в адмиральском салоне, блеск и великолепие которого худо-бедно восстановили. Мраморный камин, турецкие ковры, красное дерево, запах воска и еле уловимый аромат хорошего трубочного табака — роскошь, как на императорской яхте. Через несколько дней прибыла моя свита, включая лейб-рейкнехтов, метрдотеля и доктора, и жизнь сразу наладилась.

Очень вовремя! К их приезду успел знатно обноситься, и свежий гардероб оказался очень в кассу.

К Липранди-младшему, занятому разработкой будущей операции, старался не лезть. Лишь провел несколько совещаний. Упирал на четкое, по часам, следование графику наступления (вечная головная боль нашей армии), на организацию связи между наступающими частями и резервами (предложил использовать моряков с их флажковыми сигналами), на важность сразу закрепляться на занятых рубежах, на создании специальных групп снайперов для уничтожения командного состава врага и артиллерийских расчетов. И на атаку штурмовыми группами с применением особой тактики.

Вот с последним я знатно оконфузился и, похоже, Милютин меня плохо подготовил в этом вопросе.

Крымскую войну считали Великой Ружейной Драмой, доказавшей архаичность наступления в колоннах или плотных шеренгах и трагическое отставание в огнестреле. Она также вскрыла главный недостаток русской армии — отсутствие подготовки ловкого, сметливого и находчивого солдата, способного действовать, не чувствуя локтя товарища, и вести цельную стрельбу.

Все так. Альма и Инкерман — свидетели.

Но война пусть и страшный, но все же учитель. И мне тут же растолковали, что в ночных вылазках давно применяется и рассыпной строй, и цепи, и даже штурмовые группы. И — барабанная дробь! — пехота научилась залегать перед последним броском.

Короче, выяснилось, что передовые части уже (!) обладают вполне себе действенной тактикой и быстро переучивать их не нужно. Сами с усами. Разве что не могут, подобно французским зуавам, быстро бежать в атаку.

После этого открытия впору схватиться за голову и задаться вопросом — а куда все делось? Почему в следующей войне с турками, в 1877−78 годах, опыт Крымской армии был похерен? Мне оставалось только сожалеть, что я сейчас не в теле Александра II и лишен возможности докопаться, кто же виноват. Неужели так стыдились поражения, что поспешили все забыть?

Я поблагодарил генералов и оставил их в покое.

Мое тактичное отношение к работе штаба быстро принесло свои плоды.

Ждали, что последуют жёсткий контроль и вмешательство в тактические решения. А это в итоге приведет к тому, что офицеры, привыкшие к самостоятельности в управлении, начнут бояться принимать решения, опасаясь ошибки перед лицом монаршей воли.

Я же, к облегчению строевых генералов, настаивал, чтобы они и их подчиненные не боялись действовать по своему усмотрению.

Еще дрожали, что начну придираться по мелочам — к строевой подготовке, форме, соблюдению уставов.

Снова мимо. К всеобщему удивлению, николаевский культ дисциплины и порядка остался в Петербурге.

В общем, штаб работал четко и слаженно, без дерготни с моей стороны, и нравы Главной квартиры никак нельзя было назвать смесью строжайшей дисциплины, формализма и местнических интриг.

Нет, интриги, конечно, были, без этого никак. Пришлось на корню пресекать попытки саботажа распоряжений Лабынцева со стороны «заслуженных» генералов.

Да и немного их было, честно говоря — пример с «ветренной блондинкой» отрезвил самые буйные головы.

«Ветренная блондинка» — последняя острота Меншикова, адресованная бочкообразному полковнику. Так он прозвал того самого коменданта, которого я распорядился разжаловать в солдаты. Заслужил он сие обидное прозвище, когда, неверно истолковав телеграфический знак SO (принял зюйд‑ост за число 50), в панике прибежал к светлейшему с вестью о приближении пятидесяти неприятельских пароходов. Его бы тогда уже следовало гнать пинком под зад.