Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

Я попробовал это съесть. Честно попытался, отщипнув вилкой край рыбы. Но рецепторы, воспитанные на хорошей кухне (в прошлой жизни готовка была моей главной отдушиной после тяжелых командировок — я собирал рецепты по всему миру), взбунтовались мгновенно. Эта еда была оскорблением. Пищевым преступлением против человечества.

— Ты чего не ешь? — Шуруп уплетал свои макароны так, будто это была амброзия, изредка запивая всё это мутноватым компотом из сухофруктов. — Нормально же. Мясо даже попалось.

— Это не мясо, Витя. Это подошва от сапога американского шпиона, — мрачно констатировал я, брезгливо отодвигая тарелку. — Жди здесь. И мою порцию не трогай, я всё мясо посчитал. Оба куска!

Я решительно поднялся из-за стола и направился прямиком к святая святых — раздаточному окну, за которым виднелись клубы густого пара и властвовала она. Антонина Васильевна. Тетя Тоня.

Дородная, монументальная женщина лет тридцати восьми, с румянцем во всю широкую щеку, в белоснежном, накрахмаленном колпаке. Она как раз безжалостно кромсала ножом очередную размороженную тушку несчастного минтая, превращая его в бесформенные лохмотья на деревянной колоде.

Я отодвинул фанерную загородку, проигнорировал табличку «Посторонним вход воспрещен» и бесцеремонно вторгся на территорию кухни. В лицо пахнуло жаром от огромных промышленных плит.

— А ну брысь отсюда! — тут же взвилась тетя Тоня, грозно взмахнув ножом. Глаза её метнули молнии, а грудь угрожающе подалась вперед. — Куда прешь, окаянный⁈ Санкнижка есть⁈ Я сейчас Кожемякину пожалуюсь, он тебе быстро укорот сделает! Ишь, выискался, проверяющий!

— Спокойно, Антонина Васильевна, — я включил свой фирменный командирский баритон. — Спокойно. Я по делу!

Голос негромкий, бархатный, но вибрирующий такой железобетонной уверенностью, что спорить с ним физически трудно. Тот самый, от которого в свое время приседали и начинали заикаться прапорщики на складах РАВ.

Я шагнул вплотную к разделочному столу, мягко, но непреклонно перехватил её влажное запястье и аккуратно забрал нож из ослабевших пальцев. Тоня от неожиданности опешила, хлопая густо накрашенными ресницами. Впервые какой-то сопливый пэтеушник смотрел на неё сверху вниз взглядом уставшего от жизни, повидавшего разное взрослого мужика.

— Вы же не рыбу режете, Тонечка, вы же её пытаете, — укоризненно цокнул я языком, разглядывая истерзанную тушку. — За что вы так с морепродуктом? Он же ни в чем не виноват.

Я перевернул нож в руке, проверяя баланс тяжелой рукояти, и склонился над разделочной доской. Тело вспомнило всё само, мышечная память сработала безупречно. Коротким, выверенным движением отсечь голову. Надрез вдоль хребта пошёл ровный, как по линейке. Теперь подцепить кожу и снять её чулком одним рывком, не повредив нежную мякоть. Пара секунд, неуловимое мелькание лезвия — и на доске лежат два идеальных, полупрозрачных филе без единой косточки.

Сам охренел, если честно.

— Если вот это филе чуть-чуть сбрызнуть лимоном… ну, за неимением лимона пойдет и капля обычного уксуса, присыпать черным перцем, обмакнуть в легкий кляр и бросить на раскаленную сковороду буквально на три минуты… — я говорил вкрадчиво, священнодействуя над рыбой, словно хирург над пациентом. — А к нему подать пюре со сливочным маслом, а не эти ваши слипшиеся макаронные изделия, которые можно использовать вместо цемента… Получится блюдо, которое не стыдно подать на Всемирной выставке. Вы же читаете журнал «Работница»? Слышали про «Экспо-70» в японской Осаке? Весь мир сейчас на передовые технологии смотрит, кухонные комбайны изобретают, а вы минтай топором рубите, как в каменном веке. Не по-советски это. Отстаем от графика технологического прогресса.

Тетя Тоня стояла с открытым ртом. Её пышная грудь часто-часто вздымалась под белым халатом. Кажется, она вообще забыла, как дышать, завороженно глядя на плоды моих трудов.

— Ты… ты это где такому выучился? — выдохнула она наконец, не отрывая взгляда от идеально разделанной рыбы. Голос её растерял всю грозность.

— Места надо знать, Антонина Васильевна, — я обаятельно улыбнулся, кладя нож на край доски. — Давайте договоримся как взрослые люди. Я вам в свободное от учебы время по-тихому помогаю нарезать, шинковать и спасать ваш пересоленный суп. Подсказываю пару секретов, от которых проверяющие из райкома будут вам руки целовать и премии выписывать. А вы обеспечиваете меня и моего напарника Витю чуть усиленной пайкой. Из нормальных продуктов, из-под полы. По рукам?

Повариха смерила меня долгим, изучающим взглядом. В её глазах боролись профессиональная гордость, советская подозрительность и чисто женское любопытство к странному, не по годам уверенному парню, который откуда-то знает слова «кляр» и рассуждает про «Экспо-70».

— Ну, наглец… — Тоня покачала головой, но уголки её губ дрогнули в теплой улыбке. Она оглянулась на своих товарок, чтобы убедиться, что никто не слышит. — Ладно, кулинар. Покажешь мне, как этот твой кляр делать. Но если Кожемякин узнает, что ты тут околачиваешься вместо практики — я не при делах, понял? И словишь половником по хребту!

Я мысленно потер руки и отвесил ей легкий поклон. Первая линия снабжения налажена. Плацдарм захвачен без единого выстрела. Теперь оставалось разобраться со специями и качественным дефицитом, потому что даже из минтая шедевр без правильных приправ не сотворишь.

Но для этого мне предстояло нанести визит в Универмаг. И, судя по всплывшим в памяти картинкам одной потрясающе красивой, смущающейся продавщицы рыбного отдела, эта операция обещала быть гораздо интереснее возни со старыми карбюраторами.

К нашему обшарпанному столику я вернулся триумфатором, неся на тарелке нечто, издалека напоминающее ресторанное блюдо. Поджаристая, золотистая корочка кляра скрывала в себе нежнейшее рыбное филе, а картофельное пюре, щедро сдобренное выпрошенным у разомлевшей Тони куском сливочного масла, источало аромат домашнего уюта. На всё про всё десять минут.

Шуруп, к тому моменту уже дожевывавший свои синие макароны с выражением вселенской скорби на лице, замер. Его кадык дернулся.

— Это… это откуда? — просипел он, не веря своим глазам. — Тетя Тоня же только минтай вареный давала.

— Учитесь дипломатии, Виктор, — хмыкнул я, придвигая к нему половину своей добычи. — Правильное слово, сказанное нужной женщине в нужный момент, открывает двери любых продовольственных складов. Ешь давай. Нам еще план «Барбаросса» по захвату Универмага реализовывать.

Шуруп вонзил вилку в рыбу с такой скоростью, словно боялся, что она сейчас оживет и уплывет обратно в кастрюлю.

После обеда, сославшись перед мастером Иваном Степановичем на острую необходимость добыть какую-то там редкую прокладку для бензонасоса (Шуруп клятвенно обещал прикрыть мои тылы и поработать напильником за двоих), я покинул пропахшую выхлопными газами территорию ПТУ.

На улице царил ослепительный, звенящий апрель тысяча девятьсот семидесятого года.

После серых, разрушенных бомбежками улиц несчастного города в двадцать шестом году, этот мир казался нарисованным яркими советскими акварелями. Деревья уже подернулись зеленой дымкой первых почек. Из открытых окон хрущевок доносились бодрые позывные радиостанции «Маяк» и звон посуды. Повсюду, на каждом столбе и фасаде, алели кумачовые транспаранты: «К 100-летию со дня рождения В. И. Ленина — достойную встречу!». Город жил предвкушением грандиозного юбилея.

А я начал жить предвкушением грандиозного ужина! Молодое тело проглотило всё без остатка и потребовало ещё. Пришлось послать его на хрен и попросить заткнуться до вечера. В ответ раздалось недовольное урчание.

— Поговори мне ещё, — хмыкнул я в ответ.

Универмаг, главный храм советской торговли нашего района, встретил меня гулом голосов и вечным запахом свежей краски, смешанным с ароматами хозяйственного мыла и дешевого одеколона «Шипр». Но внутрь я пока не спешил. У меня была назначена, так сказать, встреча на нейтральной полосе.