Наладчик (СИ) - Высоцкий Василий

А ведь горячие финские парни могли тоже стать коммунистами. Но, история решила иначе. Вместо советизации Финляндия выплатила репарации и сохранила независимость ценой территориальных уступок.

Финский агрегат трясся мелкой дрожью, издавая натужное гудение, переходящее в предсмертный хрип. Я подошел ближе, присел на корточки и по-хозяйски приложил ладонь к гладкой белой эмали. Горячий. Компрессор молотит на износ, пытаясь нагнать температуру, но хладагент уходит.

За моей спиной раздался тяжелый вздох. Зоя Михайловна стояла в дверях, теребя пуговицу на халате. От ее начальственной спеси не осталось и следа. Сейчас это была просто женщина, чье главное сокровище, а может и гарант ее безбедной жизни, находилось на грани катастрофы.

— Ну что там, студентик… то есть, молодой человек? — с надеждой спросила она.

— Диагноз подтверждаю, Зоя Михайловна, — я вытащил из кармана синей куртки небольшую плоскую отвертку, которую по кой-то хрен прихватил из гаража. — Утечка фреона на стыке. Микротрещина. Еще бы час, и ваш финн испустил бы дух, а вместе с ним и вся ваша осетрина первой свежести.

— Ох, мамочки, — она схватилась за щеки. — И что делать? Мастер-то только завтра… У меня там балыка на три зарплаты парторга!

— Спокойно. Мы, кадровые… — я вовремя осекся, проглотив слово «офицеры», — … технари, своих в беде не бросаем. Тем более таких шикарных женщин.

Я подмигнул ей, ловко откручивая заднюю панель. Внутри всё было сделано на совесть, не чета нашим гудящим «ЗИЛам». Но физика процесса везде одинакова. Я нащупал тонкую медную трубку, от которой веяло предательским теплом, и удовлетворенно кивнул. Так и есть.

В моей прошлой жизни, где-то под Кандагаром, мы чинили полевые рефрижераторы с плазмой крови с помощью куска проволоки, пассатижей и такой-то матери. Здесь задача была не в пример проще. Я извлек из кармана небольшой моток специальной изолирующей ленты, который всегда таскал с собой в гараже. Так, ещё бы…

— Держите фонарик, Зоя Михайловна. Светите вот сюда. И не переживайте, сейчас мы ему сделаем искусственное дыхание. А у вас эпоксидной смолы не найдётся?

— Как это не найдётся? Сейчас-сейчас, — спохватилась женщина и куда-то умчалась.

Когда она вернулась, то я начал операцию по реанимации холодильника.

Пока я аккуратно, миллиметр за миллиметром, зачищал трубку лезвием перочинного ножа, накладывал временный бандаж из эпоксидки и туго бинтовал всё это лентой, Зоя Михайловна дышала мне в затылок. От неё пахло смесью валокордина и лака для волос «Прелесть». Волновалась, женщина, успела в воду накапать и выпить лекарство от нервов.

— А ты, Гена… можно я тебя Геной буду звать? — голос ее стал вкрадчивым, почти материнским. — Ты откуда ж такой рукастый взялся? Наши обормоты из ПТУ только стеклотару бить умеют да портвейн по парадным хлестать. А ты прямо профессор.

— Жизнь заставила, Зоя Михайловна, — философски отозвался я, затягивая последний виток. — Знаете, как говорят: техника любит ласку, чистоту и смазку. А еще — твердую мужскую руку. Включайте в сеть и принимайте работу.

Щелкнул тумблер. Холодильник содрогнулся, утробно рыкнул и вдруг замурлыкал ровно, тихо, как сытый кот. Вибрация исчезла. По трубкам побежал спасительный холод.

Заведующая приложила руку к стенке агрегата, закрыла глаза и выдохнула так, словно скинула с плеч мешок с цементом.

— Геночка, — она посмотрела на меня с таким обожанием, с каким советский человек смотрел на первый спутник. — Ты мой спаситель. Проси чего хочешь! Хочешь, я тебе икры красной баночку по себестоимости выбью? Или шпроты рижские?

Я неторопливо вытер руки обрывком газеты, положил отвертку в карман и расплылся в самой обезоруживающей улыбке, на которую был способно моё восемнадцатилетнее личико.

— Зоя Михайловна, ну зачем же так меркантильно? Икра — это, конечно, прекрасно. Но я человек искусства. Кулинарного искусства, если быть точным. И мне больно смотреть, как наши люди давятся сухой треской, когда из рыбы можно творить симфонии.

Она непонимающе захлопала ресницами.

— Чего?

— Вот вы, например, — я понизил голос, словно доверял ей государственную тайну, — как заливное из судака готовите? Наверняка варите с морковкой да желатином заливаете?

— Ну… да. А как еще-то? — она даже обиделась. — У меня, между прочим, лучшее заливное в районе получается!

— Забудьте, — я сокрушенно покачал головой. — Это фикция. Настоящее заливное, которое подавали, скажем, на приемах у французского посла… — я сделал многозначительную паузу, наблюдая, как округляются ее глаза. В СССР 1970 года слова «французский посол» действовали как гипноз. — Так вот, настоящий судак не терпит суеты. С морковкой, корнем петрушки, сельдерея, лавровым листом, луком в шелухе для золотистого цвета… и одной маленькой деталью.

Я полез во внутренний карман и достал пакетик со специями, добытый у Эдика-Америки. Отсыпал на ладонь несколько горошин настоящего индийского черного перца и щепотку шафрана. Поднес к ее лицу.

— Понюхайте.

Зоя Михайловна втянула воздух носом и прикрыла глаза. Тонкий, пряный, абсолютно нездешний аромат заполнил подсобку, перебивая запах сырости и картона.

— Боже мой… — прошептала она. — Это же…

— Шафран, Зоя Михайловна. Да-да-да, на вес золота. Добавите буквально три ниточки в бульон, когда будете процеживать — и ваше заливное станет прозрачным, как слеза комсомолки, с легким золотистым отливом и таким ароматом, что гости вместе с языком проглотят.

Я аккуратно свернул крошечный кусок газеты, отсыпал туда бесценную пряность и вложил в ее пухлую, унизанную золотыми кольцами ладонь.

— Это вам. Скромный презент от технической интеллигенции. А взамен… — я прищурился, переходя к сути операции. — Взамен мне нужно немного вашего расположения. В эту субботу, на Ленинском субботнике, мне предстоит совершить трудовой подвиг. Восстановить из пепла двигатель ЗИЛа. Мне нужна мотивация для моей бригады. Хорошая, качественная мотивация в виде пары хвостов приличной красной рыбы для царской ухи. Я же не прошу бесплатно. Просто… дайте доступ к фондам.

Заведующая сжала кулечек с шафраном так бережно, будто это была капсула с плутонием. Она смотрела на меня уже не как на наглеца из ПТУ, а как на равного. Как на партнера по сложной игре в советский дефицит.

— Будет тебе рыба, Гена, — твердо сказала она. — Приходи в пятницу к черному ходу. Я тебе такую нерку отложу, пальчики оближешь. И… спасибо за холодильник.

Операция завершилась полной и безоговорочной капитуляцией противника. Я кивнул, поправил воротник куртки и вышел из подсобки в ярко освещенный торговый зал.

Светочка всё так же стояла за прилавком, делая вид, что перебирает ценники, но ее глаза то и дело стреляли в мою сторону. Когда я подошел, она снова залилась краской. Какая прелесть. В моё время девчонки уже начали подзабывать значение слова «скромность».

— А Зоя Михайловна… она вас не сильно ругала? — робко спросила она, не поднимая глаз.

— Мы с Зоей Михайловной достигли полного консенсуса в вопросах международной политики и ремонта холодильного оборудования, — я облокотился на прилавок, сокращая дистанцию.

От Светочки пахло детским мылом и почему-то сиренью. Сердце старого вояки в молодом теле предательски дрогнуло. А у молодого тела дрогнуло ещё кое-где.

— Светлана, — я заговорил тихо, так, чтобы слышала только она. — Вы знаете, что лицезрение селёдки совершенно не подходит вашим глазам? Им бы смотреть на море. Или хотя бы на звезды.

Она замерла, приоткрыв рот. Местные парни так не разговаривали. Они могли свистнуть вслед, пригласить на танцы в «клетку» или предложить выпить портвейна на скамейке. Но море и звезды… Это было оружие массового поражения.

Я не стал дожидаться ответа. Медленно, чтобы не спугнуть, достал из кармана тот самый изящный французский флакончик «Climat» от Эдика. Крошечная стеклянная капля, внутри которой плескалась частичка пахучего счастья.