На заставе "Рубиновая" (СИ) - Март Артём

— Зачем вы пошли на такой риск? — спросил я, когда Лида повернула к привокзальной площади. — Ради чего?

— Я не профессионально себя повела, — ответила она, только после того как припарковала машину в свободном кармане, — и по отношению к вам тоже. Я… я не должна была рассказывать Орлову… Вы… Вы ведь выполнили свою часть уговора. А я…

Я вздохнул. Взялся за крючок открытия двери. Щелкнул им и со скрипом открыл дверь. Девушка все это время не сводила с меня глаз.

— Вы не должны мучать себя чувством вины, — сказал я. — Во-первых — в этом нет никакого смысла. Во-вторых — то дело давно минувших дней. Прощайте, Лида.

Я вышел из машины, щёлкнул дверцей.

Уже было пора — через десять минут ее поезд.

Я собирался уже идти на перрон, но услышал с другой стороны машины и второй щелчок.

Обернулся. Лида тоже вышла. Закрыла свою дверь и стояла, поправляя ремень кителя. Смотрела не на меня, а куда-то поверх крыши вокзала.

Вокзал гудел, как растревоженный улей. Приятно пахло мокрым после ночного дождя асфальтом. Тянуло угольной пылью. Откуда-то доносились приятные запахи жареного мяса и печеных пирожков.

— Лейтенант? — спросил я.

Она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах не было ни служебной строгости, ни холодности, что была в конспиративной квартире. В них тускло поблескивала усталость. И что-то еще. Более хрупкое.

— Я… Я солгала вам, — проговорила она тихо, но отчётливо, еще не крича, но пересиливая голосом шум толпы на привокзальной площади. — Не могу так оставить. Две минуты. Хочу сказать правду.

Я вздохнул. Кивнул на угол здания, подальше от основного потока людей. Мы отошли туда. Она шла рядом, не глядя по сторонам, заложив руки за спину — офицерская привычка.

— Мой перевод — это не просто перевод, — начала она сразу, без предисловий. Голос у нее был ровный, но лился натужно, будто она заставляла себя говорить. — Мне… рекомендовали сменить обстановку. После истории с Орловым ко мне есть вопросы.

Она вынула руки из-за спины и положила их на подол юбки. Стала неловко теребить собственные пальцы, будто бы не осмеливаясь поднять на меня взгляд.

— Я испортила карьеру, пытаясь ее сделать, — продолжала она и наконец подняла взгляд. Глаза ее внезапно заблестели. — Вот и вся ирония. Анекдот, да?

Я промолчал. Ждал, к чему она ведет.

— Я завидую ей, — ее голос стал чуть тише. Она снова отвела взгляд, на этот раз на ржавые рельсы, уходящие в дымку. — Ведь вы здесь из-за нее? Вы обмолвились, что обручены.

— Это не имеет отношения к нашим делам, Лида, — сказал я спокойно.

— Я понимаю-понимаю… — поторопилась ответить она. — Но завидую. Вы… От вас исходит такая внутренняя сила, Саша. Кажется… Кажется, ничто на свете не может вас сломить… И… Признаюсь, я редко, очень редко встречаю таких людей, как вы. Особенно в вашем возрасте… И…

Внезапно девушка недоговорила. Только отвернулась и принялась утирать мокрые глаза.

Я молчал.

Потом она резко сунула руку в карман кителя и достала маленький, сложенный вчетверо листок. Протянула мне. Я взял. Бумага желтоватая — видимо, оторванный уголок тетрадного листа.

— Имя офицера, которому передали ваше дело. Я подслушала, когда Орлов жаловался кому-то по телефону, — отчеканила она, пытаясь унять собственный голос. — Возможно. Возможно, это убережет вас в будущем…

Я сунул листок во внутренний карман гимнастерки. Кивнул.

— Спасибо, Лида, — сказал я. — Считайте, мы квиты.

Она хотела что-то ответить, но в этот момент я увидел ее.

Наташу.

Она вышла из потока пассажиров и замерла под ступенями. Улыбка застыла у нее на лице. Она была в голубом, по-весеннему ярком платье и коротеньком жакете.

Наташа увидела меня в парадной форме, и ее глаза засветились такой чистой, неподдельной радостью, что у меня кольнуло под ложечкой. Но этот свет погас в долю секунды, как перегоревшая лампочка.

Ее взгляд перескочил на Лиду. На ее парадный китель КГБ, на ее собранную, строгую фигуру, на то небольшое расстояние между нами, которое казалось интимным из-за серьезности наших лиц.

Я увидел, как губы Наташи дрогнули. Как улыбка стала натянутой, формальной. Как она сделала шаг, потом еще один, уже медленнее. Она подходила, и я буквально чувствовал, как по ее щекам ползет незримая краска смущения, а в глазах закипает очевидный вопрос: «Кто это?»

Лида, опытный оперативник, среагировала мгновенно. Ее взгляд скользнул по Наташе, и я видел, как в ее глазах что-то щелкнуло — не профессиональная оценка, а быстрое, почти женское понимание.

Понимание чужой боли, которую она сама невольно причинила. Все ее внутреннее напряжение, вся важность момента разбились об простую, как мир, ревность.

Лида выпрямилась так резко, словно по команде «Смирно». Ее лицо стало каменным, непроницаемым.

— Все, товарищ прапорщик, — ее голос прозвучал громко, четко, по-уставному. — Вопрос решен. Не задерживаю. Счастливого пути.

И тогда она сделала нечто совершенно неожиданное. Резко, отрывисто, она поднесла руку к голове и отдала мне честь. Это был жесткий, деревянный жест, полный отчаяния и желания немедленно восстановить субординацию между нами.

Потом она кивнула Наташе, развернулась и зашагала прочь. Она не бежала, но шла так быстро, так прямо, будто отступала с поля боя в организованном строю.

Я проводил ее взглядом, потом обернулся к Наташе. Она стояла, сжимая ручку своей сумки так, что костяшки пальцев побелели.

— … Привет, — сказала она. Голос был тонким, как ледышка. — Ты такой… При параде.

Я сделал шаг к ней, преодолевая расстояние, которое вдруг стало казаться огромным. Взял ее руки в свои. Они были холодными.

— Наташ, — сказал я и постарался вложить в голос все то теплое, что было начисто вытравлено из него за все месяцы службы. — Ты зря переживаешь. И зря думаешь лишнее.

Она молчала, глядя куда-то мне на китель, на уровень пуговиц.

— Для меня важна лишь ты, — добавил я тише.

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— Я не… Я не ревную, просто…

— Знаю, — перебил я. И заставил себя улыбнуться. Старой, знакомой ей улыбкой. — Помнишь, тогда, в парке, перед моим отбытием за речку. Ты сказала, что ревнуешь меня даже к голубям, потому что я на них смотрю дольше, чем на тебя.

Она наконец подняла на меня глаза. В них было удивление. У уголков губ появились едва заметные морщинки, которые бывали у нее, когда она на меня обижалась.

— Так вот, — продолжил я, глядя прямо ей в глаза, стараясь дотянуться взглядом до той самой Наташи. Наташи из моей прошлой жизни, — с тех пор я смотрю только на тебя.

Я снова улыбнулся. Добавил:

— А на голубей только через плечо.

Мгновение она смотрела на меня серьезно, изучающе. Потом уголки ее губ дрогнули. Потом еще раз, но уже сильнее. И наконец, она прыснула. Сдавленно, неохотно улыбнулась.

— Дурак… — выдохнула она, и я почувствовал, как ее пальцы наконец разжались. — Ну ладно. Покажешь мне город? В Алма-Ате я не бывала.

Я улыбнулся ей в ответ. Взял ее сумку-саквояжик. Почувствовал, как ее теплая, хрупкая ручка легла в мою вторую, свободную ладонь.

Мы пошли, и ее плечо снова, как и должно было быть, легонько касалось моего.

— А кто была та девушка? Ты так и не рассказал, — проговорила Наташа несколько смущенно.

— Обязательно расскажу, Наташ, — ответил я, щурясь от теплого весеннего солнца. — Это длинная история. Очень длинная. Но тебе понравится.

— Думаешь? — хитровато глянула на меня Наташа.

— Конечно, — излишне убежденно, даже несколько театрально ответил я. — Но придется опустить некоторые, самые страшные моменты.

— Дурачок… — разулыбалась Наташа.

Мы вышли на площадь, залитую колючим апрельским солнцем. Наташа шла рядом, сжимая мою руку. Ее пальцы были теплыми, чуть влажными. Она щурилась, глядя на толпу, на машины, на синеву неба. Я чувствовал, как напряжение от встречи с Лидой понемногу уходит из ее плеч, растворяется в этом предпраздничном шуме и суете.