Мерзавцы! Однозначно (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич

Он хвалил себя за то, что передумал и дал избирательные права полякам. Обе стаи оппозиционеров клевали власть за обещание предоставить Польше независимость, паны однозначно проголосуют за сторонника большей гибкости.

За 4 дня до голосования Седов устроил публичную дискуссию с Бухариным — под звукозапись, а также с представителями прессы. Зная, что в качестве соперника по диспуту тот не слишком силён, не хватает наглости и энергетики, был уверен в успехе. Бухарин согласился на встречу, и это стало его ошибкой. Многочисленные ток-шоу на российском телевидении и думские баталии настолько закалили, что Председатель просто растоптал оппонента — и логикой, и эмоциями. Когда тот пытался возражать, затыкал ему рот, разве что водой не облил:

— Да замолчать нужно, сидеть! Лидер партии выступает. Сидит и все время мне мозги компостирует… Помолчи!

Саму организацию подсчёта голосов избирком провёл гладко… Почти. Чтоб никто не посмел упрекать в нечистоплотности, социалисты привлекли к наблюдению за выборами иностранцев из Франции и Великобритании, что ранее в России, естественно, никогда не практиковалось. Правительство Седова не отказывалось выплачивать царские долги — огромный многомиллиардный Франции и уменьшенный морскими зачётами британцам, в то время как социал-демократы требовали полного отказа от обязательств. Тем самым лояльность иностранной публики была гарантирована.

Каждый избиратель, даже в самой глухой деревне в русских губерниях и в далёких кишлаках Средней Азии, знал, что социалисты Седова победили в войне, гарантируют небывалый расцвет за счёт привлечения американских денег и технологий, подняли с колен сельское хозяйство, обеспечили рост зарплат в промышленности, дали равные права нациям и гендерам… В общем, всё, о чем раньше невозможно было мечтать. Но этот информационный напор запоздал. Окончательный итог выборов оказался далёк от ожидаемого. В качестве президента Седов не имел конкурентов и победил с отрывом в первом туре. А вот парламентское большинство СПР не сохранила, жители отдалённых районов и Польши отдали голоса чисто своим беспартийным. То есть, если отбросить беспартийных, социал-демократы и крестьянские депутаты, объединившись, обеспечили себе паритет с партией Седова. Следовательно, придётся подкупать независимых, перетягивать их на свою сторону, иначе Верховный Совет заблокирует президентские указы.

На банкете в Кремле по поводу результатов выборов и объявленной победы новоизбранный президент, точнее — Президент, свою должность он велел писать в большой буквы, это всякий там Вудро Вильсон — с маленькой, в общем, сохранивший лидерство вождь сидел насупившийся, кривил губы, считая эту победу пирровой. Он понимал, что совершил ошибку, свойственную многим авторитарным лидерам ХХ и XXI века, считая своё правление абсолютно удачным и оттого пребывая в уверенности, что народ добровольно и с песней пойдёт за ним во всём. Ошибкой был и успешный, казалось бы, вояж в США, в России власть потеряла больше, чем Седов привёз из-за океана, а могли бы потерять буквально всё, страна покатилась бы в хаос, такой как при большевиках или аналогичный. Или хуже.

Пил немного, почти не пьянел. По завершении банкета в Большом зале отправился в личные покои, взяв с собой Ольгу Дмитриевну, а не более раскованную Мери.

Холодная уступчивость красивой русской аристократки вызывала у него какое-то нездоровое возбуждение. Причём, если Мери демонстрировала какую-то эмоциональную привязанность, Оля оставалась бесстрастной, но гораздо лучше понимала умом — всё же соотечественница. Точно знала, какой её любовнику понадобится секс. Он должен выплеснуть в женщину все разочарования прошедшей недели, несбывшиеся надежды, раздражение от собственных просчётов. Поэтому будет вести себя одновременно грубо и не совсем уверенно, понимая, что дал маху, недовольный собой, поэтому нуждавшийся в доказательстве, что как мужчина не потерян, на мягком ложе ещё силён.

Как это у Маяковского? «Ночью хочется звон свой спрятать в мягкое, в женское».

Силён? Ну… что-то получилось. Ещё не в том возрасте, чтоб организм, если только не пьян и не вусмерть уставший, дал осечку.

Она не стала осыпать его неискренними поцелуями, говорить, что он гигант, тем более не стонала в духе неизвестных ей немецких порнофильмов «Я!.. Я!.. Даст ист фантастиш! Натюрлих!» Только провела пальцами по его щеке.

— Лёонид. У вас ещё на всё сил хватает. И на Россию, и на меня.

Получилось несколько двусмысленно. Выходит, он и Россией овладел как Ольгой Дмитриевной — используя момент и не особо интересуясь её желанием. А если учесть истребление Ульянова с большевиками, корниловцев, мятежного офицерства, эсеров, колчаковцев, теперь вот приближающегося повешения Николая, то овладел не без насилия.

Его подруга, словно телепатка, уловила или угадала его мысли.

— Вышел срок рассмотрения прошения о помиловании Николая Романова. Как только вы его отклоните, бывшего царя вздёрнут.

— Ты за него просишь? Зря. Надо было до. Знаешь же мужскую психологию, когда у меня твёрдый, душа мягкая. А когда он мягкий, душа твёрдая как железо.

— Она у вас никогда не твёрдая. Я же вижу. Если нужно объявить жестокое решение, сами себя взводите, убеждаете, настраиваете и только тогда: пли! Хотя, конечно, зачастую взрываетесь от наплыва чувств, кои не в силах сдержать. Седов! Вы — не настолько плохой человек, как пытаетесь казаться. Вот юлить или обманывать у вас получается легко, даже с удовольствием.

Если раньше и копошилось желание повторить соитие, как только удастся перезарядиться, сейчас всякое желание опало и пропало. Неужто эта женщина рассмотрела его столь глубоко? Вместо секса он предпочёл признание.

— Общаясь с моими служащими, ты наверняка много раз слышала о пророчествах, прозрениях. Меня называют русским Нострадамусом?

— Чаще еврейским.

Это неприятно кольнуло. Седов убеждал себя, что давно задвинул в чулан происхождение Троцкого от еврейских родителей, стал русским куда больше, чем всякие Петровы-Ивановы-Сидоровы, чьи предки покланялись Перуну и Велесу, а если и испытали примесь чужой крови, то лишь монгольской. Но не стал упрёками разрушать тонкую паутинку откровенности. Обычно замкнутая Ольга легко открывала только промежность, но не свои мысли. Тем более она хорошо знала, что 21-й палец на организме сожителя обрезан по иудейскому образцу, что у русских не встретишь.

— Пусть буду «российский Нострадамус». Устраивает? Теперь ты услышишь то, что никому не говорил.

— Даже Евдокии? Слышала, вы с ней были куда более близки, чем со мной, Мэри или Лолой.

Он не придавал этому значения. Но, похоже, его придворный аппарат пробавляется сплетнями про лидера ничуть не меньше, чем в других местах. Перемывают кости за милую душу! Хорошо, что ему, не выводящему в свет какую-то женщину в роли первой леди, не грозит скандал в духе Клинтон-Левински.

— Что же тебе нашептали про Евдокию?

— Страсти всякие! — Ольга приподнялась на локте, в опочивальне, площадью достойной монархов, но без балдахина и прочих некомфортных излишеств, стоял полумрак, её глаза казались чрезвычайно глубокими. — Она изменила вам, пыталась сбежать, вы её убили, тело не найдено… Поскольку и Лола погибла, шанс выжить рядом с вами — фифти-фифти.

Он не понял, насколько подруга серьёзна. Подначивает? Раньше за ней такого не водилось.

— 75 процентов. На момент расставания Евдокия была вполне жива-здорова и чрезвычайно активна, застрелив одного… Подробности не важны. В одном ты права: её тело не найдено ни в живом, ни в мёртвом виде. Полагаю, спряталась и устроилась где-то далеко. Да, обладает сведениями, могущими причинить мне вред, но пока не вижу признаков, что они обнародованы. Со временем утратят всякую ценность.

— Это и есть «то, что никому не говорил»? Признаться, рассчитывала на большее.

— Правда?

— Женщины любопытные. Я — не исключение. Только вида не подаю.

— Тогда лови: я не знаю нашего будущего. То есть никакой не Нострадамус и не пророк. Но очень чётко представляю иной вариант для России, если бы в 1917 году власть захватили большевики Ульянова — крах, террор, разруха, Гражданская война, физическое истребление всех так называемых «эксплуататорских классов», а фактически всей интеллектуальной элиты страны, затем новая и куда более страшная война… Можешь верить или нет. Но я готов на самые жестокие меры, самые крайние и кровавые репрессии, вплоть до истребления политических противников, лишь бы в России не победил вульгарный марксизм.