Я остановился около Громова, он медленно встал, подал руку женщине, чтобы она поднялась. Представил меня:
— Олег Николаевич Туманов, художественный руководитель нашего самодеятельного театра. Учитель физики и астрономии. А это, Эльза Дилмар, наш немецкий эксперт.
— Мне очень приятно, — сказала с акцентом, протянула руку, которую я лишь пожал.
Теперь я видел, что она не так молода, в уголках глаз уже проступили морщинки, но зато я увидел их, что они цвета весеннего неба. И решил произвести впечатление, сказав по-немецки:
— Ich bin auch sehr froh. Ich verstehe die deutsche Sprache gut.
Она обрадовалась, улыбнулась, показав идеальные зубы:
— Oh, Sie sprechen sehr gut Deutsch.
— Danke schön. Sie sind sehr freundlich.
Я видел, что у директора все сильнее и сильнее возникает недоумение на лице. Он не понимал, о чем мы говорим.
— Я слышала, как вы пели, герр Туманов, — Эльза вновь перешла на русский с сильным акцентом, но морщины на лбу Громова разгладились. — У вас очень хороший голос. «Wenndie Soldaten» — это хороший выбор. Но вторую песню о Москве я никогда не слышала. Кто автор?
На миг я растерялся, отругав себя за глупость, но тут же нашёлся:
— У меня есть песенник с немецкими песнями. Я взял оттуда.
— Понятно.
Кажется, она не очень поверила, но выяснять уже времени не хватало. Я чуть поклонился, и убежал на сцену. Проверил подключение всей аппаратуры, прожекторов.
— Я уже всё проверил, — сказал Брутцер, видя мои лихорадочные усилия. — Перед смертью не надышишься. Не переживай, надо начинать.
Я выглянул сквозь щель занавеса и вновь нахлынула растерянность, ноги перестали слушаться, я вспотел, словно оказался в бане. Вытащив платок, вытер лицо. Грим мы использовать не стали, хотя Брутцер принёс несколько палеток. Но наносить театральный грим никто не умел, и я решил, что будем играть такими, как есть. Ксения сшила потрясающие костюмы, особенно выделялись те, что теперь надели Жанна и Люси. Для Селии Пичем Ксения придумала странный костюм в стиле «ревущих» 1920-х, шикарное, но старомодное платье, чтобы подчеркнуть возраст матери Полли. Для себя девушка смастерила несколько платьев, и, конечно, самое эффектное — свадебное, в котором выглядела, как королева.
— Ну что, начинаем? — тихо спросил я всю группу. — Давай, Гена, ни пуха, ни пера.
— К чёрту, к чёрту, Олег Николаевич, — ответил парень, чуть дрожащим голосом, надевая ремень «Страта».
Я предлагал заменить электрогитару обычной акустической, чтобы Гена не таскал за собой толстый провод, но он так горячо возражал, что я сдался. И теперь ждал, как удастся парню со своей суперсовременной гитарой вписаться в старомодную пьесу.
Раскрылся занавес, Генка вышел к микрофону, провёл по струнам, и громко, динамично начал извлекать один аккорд за другим, петь.
Пока он надрывался, я накинул кожаный плащ, шляпу, и медленно, спокойно, чуть сутулясь, держа руки в карманах, прошёлся вдоль рампы. Спугнув парня, начал петь сам, сумрачно и хрипло. Зал погрузился во тьму, но мы перед сценой поставили на низкие стойки пару софитов, их лучи скрестились на меня, оставив пугающие тени на стенах. Закончив петь, прошёл сквозь нашу массовку, и ребята шарахались от меня, изображая испуг, а луч света следил за мной, пока я не исчез.
Мы играли сцену за сценой, я видел, как волновались ребята, да я и сам ощущал себя смущённым, растерянным, но думал, что публика нас простит. И зал реагировал очень правильно — я слышал смех в ответ на шутки, короткие аплодисменты после сцены, которая получалась особенно хорошо. И чаще всего я слышал хлопки на сценах, где играл я и Ксении. Девушка совсем уже пришла в себя, вошла в роль, и замечательно произносила реплики. Пару раз не включилась вовремя фонограмма для песен, но Ксения сумела спеть и без сопровождения первый куплет.
Когда вместе с шефом полиции Брауном нужно было спеть «Солдатскую песню», фонограмма вырубилась совсем. Но я не растерялся, просто сел за синтезатор, утопленный в корпус органа, и сбацал мелодию. Получилось даже лучше, чем под фонограмму. По крайней мере, публика разразилась бурными аплодисментами после того, как мы закончили наш дуэт. И тогда я решил спеть на бис куплет «Когда солдаты маршируют» на немецком. И Ромка экспромтом важно, но с интонацией бравого солдата Швейка, произнёс: «Да, всё-таки эти песни поднимают моральный дух войск».
Мы не смогли придумать, как спускать сверху щиты с названиями песен, и тогда я предложил, чтобы кто-то оделся в тёмный балахон и просто проносил доску по сцене, останавливался около микрофона и уходил, меняясь с очередным вокалистом.
И вот наступил финал. Я должен был спеть грустную балладу под названием «Зов из могилы», одно название навевало мрачные пугающие мысли. В спектакле театра Сатиры Мэкхит-Миронов изображал перепуганного, жалкого человека, который страшно боится смерти, он читал монолог, трясясь от страха. Но почему-то не захотелось играть так, я решил показать, что даже перед смертью Мэкхит не теряет самообладания, не изображает жалкого труса. Поэтому эту балладу я исполнил с иронией, словно показывая, что эти слова «Я жить хочу!» я произношу не серьёзно.
Надежды нет, я вижу, я погиб,
Но где же выход? Выход должен быть.
Смешно и думать, я надёжно влип.
Кому смешно, а я желаю жить!
Пусть это глупо, но я жить хочу
Любой ценою, если что-то ценно.
Скажите, что, и я уже плачу,
Моя душа бессмертна и нетленна.
Я не уверен в этом совершенно.
Что делать, делать что?
Я жить хочу!
И вот Смит-тюремщик открыл дверь клетки, в которой я сидел в кандалах, и мы направились к выкрашенному в черный цвет эшафоту. И в зале воцарилась пугающая тишина, словно все замерли от мысли, что увидят сейчас настоящую казнь. Лучи прожекторов скрестились вначале внизу, потом медленно поднялись по столбу и остановились на качающейся петле. Я вскочил на табуретку, включилась фонограмма моей прощальной баллады. И вспомнив, что буквально совсем недавно был на волосок от тюрьмы и, возможно, смерти, и вложил все чувства в эти строки:
Простите мне бесхитростный мой нож,
Привычку залезать в чужой карман,
И куплю, и продажу, и обман, —
Простите мне, что я на вас похож!
Но вам-то жить — а мне петля досталась
По прихоти обманчивых небес,
По слабости изменчивых сердец, —
Я с ними был добрей, чем полагалось.
Прощайте, люди! Все мы будем там.
Простите мне, а я прощаю вам.
Закончив петь, я понаблюдал, как закрывается занавес, слышится звук казни: стукнула крышка люка. Ребята тут же быстро притащили ящик, обшитый черным крепом, я улёгся на матрасик и подушечку, сложив руки на груди, Когда шторы вновь раскрылись, я услышал, как по залу пробежал тихий гомон: всё-таки удалось произвести впечатление.
Подошли Люси, Полли и Дженни, присев рядом с моим гробом, стали причитать. И я чуть приоткрыл глаза, чтобы самому увидеть, насколько искренне они переживают. Жанна чуть улыбалась, Аня выглядела серьёзной, только Ксения изображала настоящее горе. И тут печальная мелодия резко оборвалась звуком танго, и я поднялся, положив руки на стенки. Вскочил. И заключив в объятья Жанну, мы сделали несколько танцевальных «па», потом я сделал круг с Аней. И, наконец, мы сплелись в объятьях с Ксенией.
