Урановый след (СИ) - Смирнов Роман

Мир катился к войне. Франция уже пала, Берлин праздновал победу. Англия осталась одна против всей Европы. Сколько она продержится? Месяц, два, полгода? Черчилль упрямый, будет драться до конца. Но упрямства мало против танковых дивизий.

А потом придёт очередь Советского Союза. Эйтингон знал это так же твёрдо, как знал своё имя. Пакт с Германией ничего не значил. Бумажка, которую разорвут, когда придёт время. Гитлер не остановится. Такие не останавливаются.

Вопрос был в другом. Успеет ли страна подготовиться? Заводы работали, армия росла, новые самолёты и танки шли в войска. Но хватит ли времени?

Руда, которую он добыл, была частью чего-то. Чего именно, он не знал. Берия не объяснял, а он не спрашивал. Приказ есть приказ. Если люди в Москве решили, что тысяча тонн конголезской руды стоит двух с половиной миллионов долларов и трёх месяцев его работы, значит, так надо.

Палуба опустела. Пассажиры разошлись по каютам, ужинать, спать, писать письма. Остался только он и вахтенный матрос на мостике, силуэт в тусклом свете.

Эйтингон думал о Москве. О жене, которую не видел два года. О детях, которые выросли без него. Сын уже взрослый, скоро в армию. Дочь в школе, отличница, пишет письма ровным круглым почерком. Он хранил эти письма, перечитывал иногда, когда становилось совсем тяжело.

Скоро увидит их. Неделя до Владивостока, потом поезд через всю страну. Семь дней в вагоне, леса и степи за окном, станции, полустанки, названия, которые помнил с детства. Чита, Иркутск, Новосибирск, Свердловск. Потом Москва. Дом.

Ненадолго, конечно. Доклад, отпуск, новое задание. Такая работа. Он выбрал её сам, давно, когда был молодым и верил, что мир можно изменить. Теперь он знал, что мир меняется медленно, трудно, через кровь и пот миллионов людей. Но всё равно меняется.

Советский Союз был частью этой перемены. Неуклюжей, несовершенной, иногда жестокой. Но частью. Страной, где сын рабочего мог стать инженером, врачом, генералом. Где женщина могла водить самолёт и управлять заводом. Где человека судили по делам, а не по фамилии и цвету кожи.

Америка могла бы стать такой же. Богатства хватило бы на всех. Заводов, земли, ресурсов хватило бы на десять Америк. Но там никто не хотел делиться. Каждый держался за своё, за дом, за счёт в банке, за место под солнцем. И миллионы оставались за бортом.

Ладно. Он тряхнул головой. Хватит философии. Пора вниз, поужинать, лечь спать. Завтра новый день, такой же пустой, как этот океан. И послезавтра. И ещё неделю. А потом берег, земля, работа.

Эйтингон бросил окурок в воду. Посмотрел, как тот мелькнул красной точкой и исчез.

Развернулся, пошёл к трапу. Шаги гулко отдавались в пустоте палубы.

Глава 23  

Тени

Пока корабль с советским агентом пересекал Тихий океан, в другой части света, за тысячи миль от солёных волн и пустого горизонта, происходил разговор.

Комната была полутёмной. Шторы задёрнуты, лампа горела в углу, бросая жёлтый круг на край стола. Остальное тонуло в сумраке.

Сколько человек сидело за столом, сказать было трудно. Пять, шесть, может больше. Силуэты, очертания плеч, иногда блеск очков или белое пятно манжеты. Лиц не видно.

Пахло сигарами. Дым висел под потолком, слоистый, голубоватый в свете лампы. На столе стояли чашки, остывший кофе, пепельницы. Кто-то постукивал пальцами по дереву, ритмично, нервно.

— Франция была ошибкой.

Голос шёл из дальнего угла. Низкий, с лёгким акцентом, который трудно было определить.

— Чьей?

— Нашей. Мы слишком долго верили в Париж.

Пауза. Кто-то чиркнул спичкой, огонёк высветил пальцы с массивным перстнем. Погас.

— Париж давал хорошую доходность.

— Давал. Теперь там немцы. И наши активы под вопросом.

Постукивание по столу прекратилось.

— Не драматизируй. Немцы не дураки. Им нужны банки, заводы, торговые сети. Они не станут рубить дерево, которое приносит плоды.

— Если дерево принадлежит правильным людям.

Несколько секунд никто не говорил.

— Оставим Францию. Что с Англией?

Новый голос, резче и суше, принадлежал человеку, который привык, чтобы его слушали.

— Черчилль будет драться, это понятно. Вопрос в другом: сколько он продержится и что это значит для наших позиций.

— Флот у них по-прежнему сильный, авиация неплохая, и Ла-Манш никуда не делся за последние пятьсот лет. Я бы не торопился хоронить Лондон.

— Ла-Манш не остановит бомбы.

Скрипнул стул. Один из силуэтов поднялся, подошёл к окну и отогнул край шторы. Полоска света прорезала комнату, скользнула по лицам, не задержавшись ни на одном, и погасла.

— У меня в Лондоне шестнадцать процентов в судоходной компании, два завода в Бирмингеме, недвижимость в Сити. И я хочу понять, выводить активы сейчас или ждать, пока ситуация прояснится.

— Выводить, положим, некуда. Швейцария переполнена, американцы берут только своих, а Португалия со Швецией — масштаб не тот. Можно, конечно, переписать на нейтральные структуры, но для этого нужно время, которого может не оказаться, если немцы высадятся завтра.

Человек у окна вернулся к столу.

— Они не высадятся. Десант через Ла-Манш — это не прогулка по Елисейским полям, для такой операции нужны сотни барж, катеров, постоянное прикрытие с воздуха. У немцев нет флота, способного это обеспечить.

— Построят.

— За лето? Не успеют. Значит, высадка возможна осенью, а осенью в проливе шторма, которые перевернут любую баржу. Значит, реально — весна сорок первого, если Гитлер вообще решится.

— Допустим. А бомбардировки? Геринг обещает поставить Англию на колени за несколько недель.

— Бомбардировками войны не выигрывают, это давно известно. Франко бомбил республиканцев три года, японцы утюжат Китай с тридцать седьмого, и что? А Геринг — павлин в маршальском мундире. Его мнение стоит ровно столько, сколько весят его ордена.

Кто-то негромко рассмеялся, и смех этот был неприятный, сухой, похожий на шелест купюр.

— Господа, мне кажется, мы упускаем главное. Вопрос ведь не в том, кто будет сидеть в Вестминстере, Черчилль или какой-нибудь немецкий гауляйтер. Вопрос в том, что будет с институтами.

— Поясните.

— Охотно. Допустим, немцы высаживаются, Черчилль бежит в Канаду, над Букингемским дворцом вывешивают флаг со свастикой. Что меняется? Банки как стояли на Треднидл-стрит, так и будут стоять. Заводы в Бирмингеме продолжат дымить, потому что немцам нужна сталь и моторы не меньше, чем англичанам. Шахтёры в Уэльсе полезут под землю, потому что кому-то надо добывать уголь. Лавочники откроют лавки, потому что людям по-прежнему требуется есть, а фермерам по-прежнему требуется сбывать урожай. Несколько тысяч человек расстреляют или повесят, несколько сотен тысяч отправят в лагеря, но остальные сорок миллионов будут жить примерно так же, как жили, только платить налоги станут в другую казну.

Кто-то прикурил новую сигару, и вспышка спички на мгновение выхватила из темноты узкое лицо с запавшими щеками.

— Вы предлагаете не беспокоиться?

— Я предлагаю беспокоиться о правильных вещах. Смена хозяина острова ничего принципиально не изменит, если новый хозяин понимает, как устроена экономика. Гитлер, при всём его безумии, понимает. Он не трогает Круппа, не трогает «И. Г. Фарбен», не трогает банкирские дома, которые согласились сотрудничать. Собственность священна, даже если над ней развевается другой флаг.

— Не все согласились сотрудничать.

— Не все. Но мы с вами люди разумные и знаем, когда упираться, а когда уступить.

За стеной мерно тикали часы. Кто-то стряхнул пепел в пепельницу, фарфор звякнул о фарфор.

— Есть одно «но», — произнёс голос из дальнего угла, тот самый, с неопределимым акцентом. — Одна опасность, которая страшнее любого гауляйтера и любых бомбардировок.

— Коммунизм.

Слово прозвучало глухо, словно его не хотели произносить вслух.