Корсаков (СИ) - Кощеев Владимир

Высокая нагрузка давала о себе знать, я стал раздражительнее и с трудом удержался от того, чтобы не схватить коллегу за шкирку и на пинках не погнать помогать людям. Он ведь только и делал, что проводил сканирование пациентов после моего лечения, то есть вообще не утруждался.

— Можешь сидеть, я всё сам сделаю, — ответил я, прежде чем захлопнуть за собой дверь.

— Ваше благородие, разрешите закурить? — негромко попросил водитель, и я кивнул.

Оно, разумеется, вредно. Но раз за весь день это был первый раз, когда Сергею потребовалось, выходит, что привычки у него нет. А физические последствия любой целитель исправит по щелчку пальцев. К тому же, в отличие от Егорова, водитель показал себя хорошим специалистом и добрым человеком, который заслуживал снисхождения.

Я направился к двойным дверям в одиночестве. Одну из них открыли, когда я был на третьей ступеньке. Молодой человек в белой униформе заметил мой китель и, виновато улыбнувшись, пропустил меня внутрь.

— Вы первый раз? — уточнил он.

— Да, — не стал отрицать я, уже заинтересованный тем, что он мне скажет.

— Если что, скажите, на посту есть успокоительное, — пояснил свой интерес он. — И сладкое, если понадобится.

— Благодарю, Кирилл, — прочёл я имя на его груди.

Но сладкое уже не лезло, я за сегодня три плитки шоколада съел, двести граммов мёда слупил и шесть чашек чая с сахаром выпил. Ещё чуть-чуть, и у меня внутренности слипаться начнут. Это магию подобная подпитка восстанавливает, а её физические последствия вроде того же переедания никуда не деваются.

Внутри всё было чистым и совершенно белым. Казалось, людей здесь готовили к тому, что вскоре им придётся отправиться туда, где ни тени, ни тьмы быть не может. Шагая по коридору, я краем глаза смотрел на развешанные по стенам картины, написанные пациентами хосписа. В здании царил аромат хлорки и той самой больницы, о существовании которой я уже забыл за давностью прожитых в этом мире лет.

Наконец, мой путь окончился у стойки, за которой сидела уставшая женщина лет сорока. Её волосы были заколоты в небрежный пучок, под глазами залегли тени. Накинутая на плечи шаль нисколько не грела, судя по тому, как служительница в неё куталась. Лето же на улице, и в здании не холодно совсем.

— Добрый вечер, — поздоровался первым я, привлекая внимание сотрудницы. — Корсаков Иван Владимирович, прибыл от корпуса целителей.

Она подняла на меня взгляд и замедленно кивнула.

— Вы в какую палату? — уточнила она.

Я заглянул в своё расписание на планшете. Устал так, что простые цифры в голове не держались. Не такой уж я и выносливый, как думал до сегодняшнего дня.

— Седьмая, — ответил я.

— К Верочке, значит, — пробормотала под нос сотрудница и принялась клацать мышкой. — Проходите, ваше благородие, дверь будет по правую руку. Только я очень прошу вас, не обнадёживайте девочку, если поймёте, что не справитесь. Ей и так досталось от этой жизни, ни к чему давать лишние надежды.

Я кивнул и направился в указанную сторону. Смысла поддерживать тему уже никакого не было, я либо исцелю пациента, либо нет. А надежда — это не ко мне.

Палата оказалась не заперта, дверь была оставлена приоткрытой. Я аккуратно постучал костяшкой пальца.

— Войдите, — раздался негромкий женский голос, и я открыл проход пошире.

Внутри палата совсем не походила на больничное помещение. А вот небольшую детскую — очень даже. Здесь имелась одноместная кровать, выполненная в форме единорога, в углу на мягком коврике разложены мягкие игрушки — кубики с буквами, плюшевые зверята. У кровати с книжкой в руках сидела молодая женщина, которую болезнь дочери высосала досуха.

Блёклые глаза посмотрели на меня крайне внимательно, словно она ждала, что я сейчас скажу, что время пятилетней девочки, лежащей под одеялом, пришло. Но я не дал ей заговорить.

— Иван Владимирович Корсаков, — представился я, после чего указал на нашивку. — Корпус целителей.

Воздух с шумом покинул лёгкие матери, глаза увлажнились. Однако лить слёзы она не стала, лишь вымученно улыбнулась девочке, которая смотрела на меня подозрительным взглядом.

— Будет больно, но мне станет лучше? — очень тихо спросила пациентка.

— У меня две новости, Вера, и обе хорошие, — с улыбкой ответил я. — Во-первых, больно не будет вообще, во-вторых, я постараюсь сделать так, чтобы тебе стало не просто лучше, а чтобы ты могла отсюда уйти и вернуться домой.

Всхлип матери всё-таки прорвался наружу, но я не стал обращать на неё внимание, вместо этого расстегнул и повесил китель на свободный стул у детского столика, на котором вразнобой лежали детские рисунки.

— Правда? — спросила девочка.

— Слово дворянина, — со всей серьёзностью подтвердил я. — Ты же знаешь, кто такие дворяне, Вера Петровна?

— Знаю, они танцуют на балах с красивыми женщинами, — заявила та, и я не удержался от улыбки.

— А ещё они всегда держат слово, если его кому-то дали, — кивнул я, закатывая рукава. — Ну что, Вера Петровна, сейчас я покажу тебе огоньки. Они тебе не навредят, можешь даже потрогать их.

Моя ладонь окуталась зелёным огнём, и я протянул руку лежащей девочке. На то, чтобы освободить конечность из-под одеяла, ей потребовалась пара секунд. Ребёнок прекрасно осознавал, что пламя может быть опасно.

Взяв её ледяную ладошку, я чуть прикрыл глаза, наблюдая за тем, как пальцы Веры осторожно касаются изумрудного огня. В моей груди уже пылало солнце. Дар чувствовал, что она нуждалась в нём, тянулся, едва не подталкивая меня вперёд. Действовать, исправить то, чего быть не должно. Вернуть гармонию маленькой девочке.

— Я сейчас закрою глаза, — предупредил обеих я. — И попрошу вас помолчать некоторое время.

— Хорошо, я готова, — чуть осмелев, заявил ребёнок.

Пламя вспыхнуло, скрывая от меня остальной мир. Остались только я и маленькая Вера на постели, которую я видел насквозь. Бережно, шаг за шагом, от кончиков крохотных и слишком худых пальцев к плечу, и дальше к сердцу и лёгким — пламя целительской магии ползло всё дальше, оценивая работу и попутно исправляя то, что можно было сделать почти без усилий.

Всё было чертовски серьёзно. Хрупкий организм, и безо всяких заболеваний не слишком защищённый от вреда окружающего мира. Это не Железняк, которого поддерживала аппаратура, здесь живой человек, на собственном здоровье пытающийся продолжать жить.

Сколько времени прошло, пока мы сидели, держась за руки, я не осознавал. Работа продолжалась — одной рукой я практически выжигал клетки, другой — формировал на их месте новые.

Хрупкие кости, ломкие и слабые, заменялись новыми, такими, какие и должны быть у ребёнка пяти лет. Повреждённые органы уменьшались и тут же увеличивались. Процесс шёл крайне медленно, но торопиться было никак нельзя — иначе я наврежу и без того ослабленному организму.

— Ещё чуть-чуть, — прошептал я и с удивлением почувствовал во рту привкус крови.

Когда успел губу прокусить, не понял, но останавливаться было нельзя. Ещё столько нужно исправить. Тело маленькой девочки на кровати менялось под моей силой, становясь здоровее и правильней. Моё же тело онемело и затекло. Под опущенными веками замелькали красные мухи.

— Всё, — выдохнул я, открывая глаза.

Голова кружилась, пришлось даже опереться на край кровати, чтобы не рухнуть позорно к исцелённой девочке. Вера смотрела на меня, как на бога, в её глазах стояли слёзы. Рядом рыдала в голос мать.

— Я закончил, — объявил я. — Обследование, хорошее питание, и дальше всё будет хорошо.

Попытавшись встать, я пошатнулся, но устоял на ногах. Захватив свой китель, прошёл к двери, как по палубе корабля, попавшего в шторм. К горлу подкатил комок, и я впервые ощутил настолько серьёзные последствия. Как бы не перегореть.

А стоило мне закрыть за собой дверь, перед лицом оказался Егоров, что-то пытающийся показать мне жестами. На него я внимания не обратил и повернулся в сторону стойки, но мой взгляд упёрся в чёрные волосы.