Корсаков (СИ) - Кощеев Владимир

— Что случилось, Александр Тимофеевич? — спросил хмурый мужик в халате, едва появившись на пороге палаты. — Почему у меня система показывает, что Железняк в полном порядке?

Мой наставник провёл рукой над спящим пациентом и театрально провозгласил:

— Радуйтесь, Дмитрий Евгеньевич, — озвучил он, — излечили мы вашего пациента. Теперь можете переводить его на реабилитацию, а потом и выписывать.

Я отошёл в сторону, не желая включаться в это представление. Да, Егоров говорил таким образом, что могло показаться, будто он приложил к этому какие-то усилия. Но я пока не вижу повода оспаривать этот факт. В отчёте я всё равно прописал, как и что делал, так что посмотрим, что на это скажет Ларионов.

Но если окажется, что в корпусе служат исключительно вот такие Егоровы, я, пожалуй, уйду к матери в госпиталь. Не такой я представлял себе магическую дисциплину. Это же магия! Она способна, чёрт возьми, на чудеса, стоит только приложить чуть больше усилий. Ни за что не поверю, что нельзя было согнать несколько целителей средней руки и совместными усилиями поставить Железняка на ноги.

Но по одной ситуации и одному сотруднику глупо ставить диагнозы. Начало вышло так себе, но дальше ведь будет лучше. Будет же, Падме?

Как бы там ни было, закончив общаться с местным врачом, мы покинули палату и направились к выходу. Егоров молчал, на его лице читалась задумчивость, однако он старался всем своим видом излучать уверенность, которой совсем не чувствовал.

Я увидел своего водителя у машины. Заметив меня, Сергей кивнул и на этот раз открыл дверь. Егоров воспользовался возможностью и уселся сзади. Мой сопровождающий, кажется, наслаждался собственным привилегированным положением и не скрывал этого. Впрочем, я лишь усмехнулся, садясь рядом с водителем.

— Поехали, Сергей, — кивнул я, когда тот занял место за рулём. — У нас сегодня ещё много работы.

Москва, корпус целителей.

— Что значит «исцелили»? — переспросил Илья Григорьевич, всё ещё пребывая умом в бумагах, которые заполнял.

Количество учеников было таково, что справляться со всеми ними в одиночку было невозможно. Никто ведь не снимал с Ларионова обязанности работать с собственными пациентами. А тех за годы накопилось больше полусотни, и каждый день приходилось осматривать не только их, но и членов семей, а порой и слуг.

Каждое действие, результаты диагностики — всё сводилось в единый архив, который со временем перейдёт следующему руководителю корпуса точно так же, как когда-то достался самому Илье Григорьевичу.

— Полностью, — подтвердил голос главного врача из госпиталя в Столбово, звучащий из трубки. — И, конечно, Егоров пытался всё представить, будто это его заслуга. Но я, знаете ли, Илья Григорьевич, тоже не первый день на свете живу, понял прекрасно, что это ваш новичок сделал. Корсаков у него фамилия. Тот самый Корсаков, что буквально на днях спас несколько дворянских детей и награду из рук самой наследницы престола получил.

Ларионов тяжело вздохнул и устало потёр переносицу.

— А что там Егоров делал? — уточнил глава корпуса целителей.

— Это уже не моё дело, Илья Григорьевич, но ведь он наблюдатель над Корсаковым, — с осуждением в голосе пояснил главный врач. — Впрочем, это ваши заморочки, и я в ваши интриги лезть не буду. Раз вы считаете, что нужно к такому таланту ставить в старшие настолько неподходящего человека, это ваше дело. Но я бы как коллега коллеге посоветовал срочно Егорова выгнать с позором, пока он Корсакова не отвратил от службы. Вы же знаете не хуже меня, Ивана Владимировича уже ждали с распростёртыми объятьями у Боткина. На прошлом совещании в Министерстве мне лично их главный врач хвалился, что вся династия Корсаковых у него служить собирается.

— За совет спасибо, — ответил Ларионов. — И за новости — тоже. Вы на всякий случай придержите Железняка подольше. Я постараюсь завтра заглянуть, ещё раз самому всё проверить. Корсаков, конечно, в целительстве не новичок, но лучше я сам подстрахую, и мы вместе с вами будем уверены, что выписываем совершенно здорового человека.

— Да, конечно, Илья Григорьевич. Тогда буду ждать вашего звонка.

Судя по тому, каким тоном это было сказано, в то, что Ларионов появится у него в госпитале, главный врач не верил. Да Илья Григорьевич и сам сомневался, разве что придётся заявиться с проверкой сверх служебных часов, но другого выхода не было.

Положив трубку, Ларионов ещё несколько секунд смотрел на погасший телефон. Его разрывало от противоречия. С одной стороны, был повод порадоваться, что попался наконец-то достаточно сильный ученик, с другой стороны… Железняк не должен был выздороветь — это было строгое условие, на которое Илья Григорьевич согласился, когда ему передали пациента.

Идеальный человек, на котором каждый новичок мог отработать первую смену, осознать свои пределы, понять, что не всех можно спасти. А заодно проверка, сломается такой ученик или нет, столкнувшись с чем-то, что окажется ему не по силам. Тоже важное открытие, которое для многих становится настоящим откровением.

А теперь Железняк, давно впавший в кому и способный устроить настоящий переполох в определённых кругах, стоит ему прийти в сознание и раскрыть рот, здоров. Будь в палате сам Ларионов, этого бы, конечно, не случилось, он бы нашёл способ сделать так, чтобы Корсаков даже не понял, почему у него ничего не вышло — опыта-то у мальчишки не так чтобы много. А теперь что делать?

— Проклятье, — выдохнул он и вновь взялся за телефон.

В таком деле лучше позвонить самому, чем ждать, когда люди придут к нему с вопросами, почему не доложил. У Ильи Григорьевича и самого была семья, а как часто это и бывает, у детей высокопоставленных родителей имелись маленькие и не очень грешки, которые кто-то должен был покрывать.

И сейчас следовало торопиться, пока скелеты не полезли из шкафов и не устроили пляску смерти на потеху всему миру.

Москва, хоспис «Надежда» при Храме Ильи Пророка. Корсаков Иван Владимирович.

Весь день мы мотались по окраинам города, исцеляя по одному пациенту. Наконец, пришло время последнего визита. При виде адреса Егоров заметно притих, хотя до того практически не замолкал, рассказывая какие-то бестолковые истории, призванные показать мне, какой Александр Тимофеевич весь из себя рубаха-парень. Но меня его попытки не трогали.

За сегодняшний день я уже дважды сливал всю магию в ноль. Однако ни одного пациента, которому потребовалась бы последующая помощь целителя, после меня не оставалось. И чем больше я доводил лечение до конца, тем более задумчивым становился Егоров.

Кажется, он хотел бы видеть меня своим другом, но я не наивный мальчик, мне такие пассажиры, готовые на чужой славе свою карьеру строить, не нужны. Это не Калашников и не Смирнов, которые были готовы поступать правильно. Что Александр Николаевич, что Андрей Васильевич были хорошими людьми в первую очередь.

Машина остановилась на парковке, и помрачневший Сергей выбрался наружу первым. Я к этому моменту чувствовал тянущую все мышцы усталость. Всё-таки за первый день службы я пропустил через себя столько магии, сколько не гонял по организму никогда в жизни. Нагрузка получалась просто адская, но не сдаваться же оттого, что у меня появился лёгкий тремор?

Открыв дверь, я бросил взгляд на Егорова, продолжающего сидеть сзади.

— Ты идёшь? — уточнил я.

— Да, — кивнул тот. — Сейчас, только отчёт последний отправлю, и сразу за тобой.

Возможно, будь мы в моём прошлом мире, я бы его прекрасно понял. Смотреть на умирающих людей, которым никак не можешь помочь — то ещё испытание. Нужно иметь чертовски крепкие нервы, чтобы не примерять ситуацию на себя и не сочувствовать чужому горю больше, чем допустимо для твоей психики.

Но здесь-то, мать его, у Егорова есть дар исцеления! Да, пусть небольшой, но он же не первый год в корпусе, неужели ничему не научился⁈