Адмирал Великого океана (СИ) - Оченков Иван Валерьевич

— Боюсь, что вас неверно информировали, — пожал я плечами. — Единственные политики, с которыми мне довелось встретиться, это вы и мэр Вуд. Но я не уверен, что вас можно считать южанами.

— А вас так просто не ухватишь, — раздался дребезжащий смешок госсекретаря. — Вуд попытался и получил по рукам…

— Простите, не понимаю.

— Бросьте, мистер Романов, все вы понимаете. Уж слишком быстро ваши моряки окружили один здешний театр. Не любите пускать ход событий на самотек? Что ж, это я могу понять. За Вуда можете больше не беспокоиться. Нашей партии не нужны скандалы в Нью-Йорке. Как, впрочем, и бунты, но в ответ мы бы хотели, чтобы и вы проявили некоторую осмотрительность.

— Кажется, я понял, в чем дело, мистер Касс. Я действительно планирую встречу с кое-какими представителями деловых кругов Юга, но ручаюсь, в этом нет никакой политики. Меня интересует исключительно хлопок. А то, что джентльмены, согласившиеся мне его продать, занимаются еще и политикой, не более чем совпадение.

— Этот проклятый хлопок интересует сейчас всех, — поморщился американец. — И мне не хотелось бы, чтобы наша страна оказалась разорвана из-за него на части. Только глупцы могут думать, что разногласия между Севером и Югом вызваны вопросами рабства, но это чушь! Проблемы черномазых волнуют лишь небольшую кучку безмозглых аболиционистов, да и те больше болтают, чем реально что-то делают. На самом деле, вопрос именно в хлопке, точнее, кто его будет продавать.

— Можете быть спокойны, я не собираюсь нарушать ваши законы. Более того, мои склады будут находиться здесь, в Нью-Йорке. Сейчас на поставках хлопка в Россию наживаются в Лондоне. Я же хочу исправить это досадное недоразумение и немножко заработать на этом.

— Похвальное желание, сэр. В таком случае вы можете и дальше рассчитывать на нашу поддержку.

— Благодарю.

Странное дело, с главой американского внешнеполитического ведомства я договорился довольно быстро, а вот с российским посланником Стеклем найти взаимопонимание так и не удалось. Похоже, этот прижившийся в Штатах космополит воспринимал Россию лишь как источник доходов. В минувшей войне ему были выгодны каперские операции Шестакова, и потому он горячо их поддерживал, не жалея денег на подкуп американских политиков. Потом ему, очевидно, пришла в голову мысль продать наши владения на Аляске и получить свои законные комиссионные. Моя же экспедиция виделась ему некой инвентаризацией активов перед продажей.

— Вы не собираетесь продавать компанию? — удивленно вытаращился он на меня, когда узнал, что задуманная им комбинация никак не согласуется с моими планами.

— Во всяком случае, не сейчас.

— Но к чему медлить? Великобритания очень зла на нас и только ожидает удобного момента, чтобы отнять у нас эту отдаленную и, будем говорить прямо, совершенно не защищенную колонию. Не лучше ли самим избавиться от не приносящего никакого дохода актива? Заодно обеспечив дружеские отношения с Северо-Американскими штатами.

— Ты так говоришь, будто этим отношениям что-нибудь угрожает.

— Как знать. Вашему высочеству следует знать, что в САСШ постоянно меняется правительство. На следующих выборах почти наверняка победят республиканцы, которым могут не понравиться ваши общие дела с демократами…

— Эдуард Андреевич, — удивленно посмотрел я на посланника, перейдя при этом на русский язык. — Ты случайно на солнце не перегрелся?

— Прошу прощения? — судя по акценту, родным наш язык для Стекля никогда не был. Но и отвечать мне по-английски или на французском он тоже не мог. Ибо этикет!

— Совсем ты, брат, в Америке опростился. Забыл, с кем разговариваешь? Или думаешь, что незаменим?

— Ваше императорское высочество не так меня поняли, — пошел пятнами дипломат. — Я хотел сказать лишь…

— Да понятно. Только вот что я тебе скажу. Мой покойный родитель как-то сказал примерно следующее. Там, где хоть раз поднялся русский флаг, спускаться он больше не должен! Уяснил?

— Так точно.

— Судьбу Аляски я решу, только когда сам все посмотрю. Может, эта курица золотые яйца несет, а мы в Петербурге и не знаем об этом…

— Вот оно что, — уцепился за неосторожно сказанную фразу дипломат. — Ваше высочество, наверное, слышали эти безумные фантазии о золоте, которое якобы имеется на Аляске? Но смею заверить, что его там нет. А если бы и было, то отдаленность территории от метрополии и суровость природных условий не позволили бы его добывать!

— Ни черта ты не понял. Замшел совсем в своей Америке. Про золото это присказка такая — «proverb» [1]. Хотя после твоих слов теперь непременно надобно будет проверить.

Если честно, то я и до этого разговора не собирался посвящать Стекля в свои планы. Судя по рассказам Шестакова и другим имеющимся у меня сведениям, человек он, конечно, не глупый и предприимчивый, но ненадежный. Можно даже сказать, мутный. Теперь же держать подобного человека на столь важной должности…

— Стася, душа моя, ты не могла бы мне помочь?

— Конечно, — с готовностью отозвалась супруга, частенько выполнявшая роль моего секретаря. — А что делать?

— Написать два письма. Одно с каким-нибудь вздором, по поводу парижских шляпок или перчаток, или о чем там вы, дамы, друг другу пишете. А второе — канцлеру империи его сиятельству князю Александру Михайловичу Горчакову.

— Ты хочешь спрятать одно в другом?

— Да. Что-то не доверяю я здешней дипломатической почте.

С тех пор, как Ванька Шахрин сбежал из ставшей постылой барской усадьбы, жизнь его совершенно переменилась. Одним махом превратившись из беглого сначала в переселенца, а потом в кочегара, он вдруг, может быть впервые в жизни, почувствовал себя человеком. Который сам принимает решения и сам отвечает за свои поступки.

Новая для него работа оказалась хоть и нелегкой, но жутко интересной. Уголек в топку надо было кидать понемногу, чтобы не пережечь ненароком трубы и не забить шлаком колосниковые решетки. Но если сделать все правильно, образовавшийся в здоровенных пышущих жаром коробчатых котлах пар с легкостью заставлял работать паровую машину, а та в свою очередь вращала винты, отчего их пароход весьма резво бежал по волнам. И Шахрину было приятно осознавать, что в этом была и его заслуга.

Одна беда, служившие механиками на «Константине» немцы ни бельмеса не понимали по-русски и объяснялись в лучшем случае жестами. Но Ванька оказался сметливым и быстро учился всему, что от него требовалось, отчего господин старший механик Мюллер почти не ругался.

Помог ему в этом масленщик с чудным именем Петер Люттов. Этот шустрый, остроносый, молодой (одногодок Ивана) рыжеватый голштинец оказался единственным немцем в экипаже «Константина», умевшим хоть как-то говорить по-русски.

То есть он сам про себя так думал, поскольку вырос в деревне, где еще не совсем забыли древнее славянское наречие. На самом деле, познания его поначалу не слишком отличались от тех, что были у Шахрина в немецком. И лишь после того, как в Киле появилась русская военная база, он понемногу нахватался у русских моряков, подрабатывая продажей им всяких необходимых в обиходе мелочей, а также сводничеством. Но случилась какая-то неприятная история, и Петер быстро завербовался на первое попавшееся судно, принадлежавшее по воле судьбы к эскадре великого князя Константина.

Оказавшись на русском пароходе, Люттов вскоре понял, что не так уж хорошо знает язык своей новой родины и совершенно не разбирается в ее реалиях, отчего не раз попадал в щекотливые ситуации. Иван в свою очередь почти ни слова не знал по-немецки и никогда не бывал заграницей. Однако они оба были молоды, любознательны и страстно желали поймать за хвост птицу удачи, на чем, судя по всему, и сошлись. Помогая друг другу разбираться в жизни, службе и технике.

— Учись, майн либер фройнд Йоганн, и со время тоже стать, как их айн масленшик, — с явным чувством превосходства выговаривал он бывало своему новому приятелю.

— Ну и на что оно мне? — хмыкнул в ответ успевший привыкнуть к его путанной манере выражаться Шахрин.