Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Лавров вернулся через четыре минуты, которые показались Громову часом, с двумя медсёстрами, толкавшими перед собой тяжёлый аппарат на тележке, серый металлический ящик с круглыми электродами на толстых проводах, похожий на старый радиоприёмник. Лавров на ходу включал его, крутя тугие ручки, медсестра уже прижимала маску мешка к лицу шведа, и Громов, не прекращая массажа, отрывисто, как у себя в реанимации, скомандовал:

— Заряжай! Все от него! Руки убрать!

Разряд. Тело шведа выгнулось дугой и опало. Громов посмотрел на цифры: фибрилляция не ушла.

— Ещё раз, больше! Качаю пока, заряжай!

Он качал ещё полминуты, пока аппарат, гудя, набирал заряд, и снова отпрянул. Разряд. Тело дёрнулось, и Громов, затаив дыхание, прижал пальцы к шее шведа, чувствуя, как по спине течёт пот. Секунда, две, три. А потом под пальцами толкнулось, слабо, неуверенно, и ещё раз, уже сильнее, и цифры над головой господина Ларссона вдруг ожили и побежали, показывая пульс, давление и ровный, упрямый ритм сердца, которое снова решило жить.

— Есть ритм, — сказал Громов и сел на мраморный пол, потому что ноги больше не держали. — Синусовый. Везите в реанимацию, и пусть кардиолог его сразу посмотрит, у него, похоже, инфаркт, и не первый.

И тогда в углу зрения вспыхнуло окно, ярче и больше, чем когда-либо прежде:

'Жизнь пациента сохранена.

Функциональность Системы: 5%.

Открыт модуль: глубокая диагностика. Выявление скрытых заболеваний, не проявляющихся клинически'.

В вестибюле кто-то захлопал, сначала неуверенно, потом громче, и иностранцы, и переводчица, и медсёстры, и даже один из людей в сером костюме. Директор института смотрел на фельдшера в куртке скорой так, будто перед ним разверзлась земля. Профессор Рябинин, который, оказывается, стоял всё это время на лестнице, спустился на несколько ступенек и замер, держась за перила, и Громов поймал на себе его взгляд, долгий, пристальный и задумчивый, каким смотрят на сложный рентгеновский снимок, в котором вдруг обнаружилось что-то неожиданное. А мама, прижавшись к стене у гардероба, смотрела на сына и плакала, наконец-то плакала, беззвучно, прижав к губам носовой платок, и Громов, поймав её взгляд, понял, что это уже совсем другие слёзы.

Мама подошла к нему, когда толпа немного рассеялась, и, ничего не говоря, прижалась лбом к его плечу, как, наверное, прижималась когда-то к плечу мужа, и Громов почувствовал, как вздрагивают её плечи под пальто. Он обнял её одной рукой и стоял так, не двигаясь, пока она не отстранилась, не вытерла глаза платком и не сказала тихо, почти шёпотом, что папа бы им гордился. Потом она отошла к гардеробу за своим пальто, а он опустился на ступеньку, потому что ноги всё ещё дрожали.

Шведа к тому времени уже увезли на каталке в реанимацию, и когда делегацию, взволнованно переговаривающуюся на нескольких языках, увели в кабинет директора, к Громову, который всё ещё сидел на ступеньке лестницы, вытирая мокрое лицо рукавом, подошёл один из людей в сером костюме. Он был старше остальных, лет пятидесяти пяти, плотный, с тяжёлым спокойным лицом, седыми висками и внимательными серыми глазами, в которых ничего нельзя было прочесть. Остальные серые костюмы держались от него на почтительном расстоянии, и Громов понял, что это старший.

— Документы ваши, будьте добры, — сказал он негромко и вежливо, и Громов протянул ему паспорт. Человек не спеша пролистал его, задержался на прописке и вернул. — Малинин Алексей Викторович. Фельдшер скорой помощи, как я понимаю?

— Так точно, — ответил Громов, поднимаясь.

— Хорошо. — Человек помолчал, разглядывая его с непонятным выражением. — Пройдёмте со мной, товарищ Малинин. Ненадолго. Поговорим.

Громов смотрел на него и хотел ответить, но не успел, потому что в эту секунду новый модуль Системы впервые сработал сам, без всякой просьбы, и перед его глазами, прямо над седыми висками этого спокойного человека, развернулась короткая бесстрастная строка, от которой у него похолодело внутри:

«Выявлено скрытое заболевание: злокачественная опухоль головки поджелудочной железы, ранняя стадия. Клинически не проявляется. Прогноз без лечения: менее 12 месяцев».

Глава 16

Полковник

Комната, куда привёл его человек в сером костюме, находилась в административном крыле института, в конце длинного коридора, и на её двери не было никакой таблички, только номер, выведенный белой краской. Внутри стояли канцелярский стол, два жёстких стула, несгораемый шкаф и тумбочка с графином, а на стене, как и везде в этой стране, висел портрет Брежнева, только поменьше, чем у Кнышева, и почему-то чуть криво. Окно выходило во двор больницы, где санитар в ватнике катил тележку с баками для белья, и Громов, садясь на указанный стул, долго смотрел на эту тележку, потому что смотреть на собеседника ему почему-то не хотелось.

— Меня зовут Николай Фёдорович, — сказал человек, садясь напротив и кладя на стол сцепленные руки. — Я полковник. Отвечаю, скажем так, за то, чтобы у наших иностранных гостей во время их пребывания в Москве всё было хорошо. Сегодня у одного из них всё было очень плохо, и если бы не вы, было бы непоправимо. Поэтому, товарищ Малинин, прежде всего спасибо. От меня лично и от тех, кого я представляю.

— Пожалуйста, — ответил Громов, не зная, что ещё сказать.

— А теперь, если позволите, несколько вопросов. — Полковник чуть подался вперёд, и голос его остался таким же негромким и вежливым, но Громов вдруг почувствовал себя так, будто лежит на операционном столе под яркой лампой. — Где вы учились?

Вопросы шли один за другим, спокойно, без нажима, и каждый был точным, как разрез скальпеля. Медицинское училище, какое и когда окончил. Где работает, с какого года. Кто отец, когда умер, где работал. Кто мать. Бывал ли за границей, хоть раз, хоть в Болгарии. Есть ли знакомые среди иностранцев, переписывается ли с кем-нибудь. Слушает ли западное радио. Громов отвечал честно там, где мог, и коротко там, где не знал, ссылаясь на то, что после смерти отца долго был «не в себе» и многое из тех лет помнит плохо. Полковник слушал, не записывая, и Громов понимал, что каждое слово откладывается в его памяти надёжнее, чем на бумаге.

— А теперь главное, — сказал полковник, когда вопросы о биографии кончились. — Директор этого института сказал мне, что за тридцать лет не видел, чтобы фельдшер скорой так проводил реанимацию. Профессор Рябинин сказал, что вы определили площадь митрального отверстия на слух точнее, чем половина его ординаторов. Откуда, товарищ Малинин? Откуда у фельдшера, который, как мне уже успели сообщить, два года был на плохом счету у своего заведующего, такие знания?

— От отца, Николай Фёдорович, — ответил Громов, и легенда, повторённая уже столько раз, прозвучала на удивление гладко. — Он был хирургом, заведовал хирургией в районной больнице. После него остались учебники, конспекты, записи на полях, целая тетрадь со случаями из практики. Я их раньше не читал, а потом стал. Каждую ночь. Это, наверное, единственное, что у меня от него осталось.

Полковник смотрел на него долго, и в его серых глазах не было ни недоверия, ни веры, только внимательное, терпеливое ожидание, как у охотника, сидящего в засаде.

Громов смотрел на него в ответ и видел над его седыми висками ту же бесстрастную строку, которая появилась там в вестибюле. Злокачественная опухоль головки поджелудочной железы. Ранняя стадия. Меньше двенадцати месяцев. Он думал о том, что сейчас может просто ответить на все вопросы, встать и уйти, и через полгода этот спокойный, сильный человек начнёт желтеть, худеть и мучиться от болей, и врачи наконец поставят диагноз, когда будет уже поздно. И никто никогда не узнает, что фельдшер Малинин видел это и промолчал. А ещё он думал, что если скажет, то этот человек, профессия которого — подозревать, задаст себе очевидный вопрос: откуда фельдшер может знать то, что не видно ни на каком рентгене? И на этот вопрос у фельдшера не будет ответа.