Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

— В каком смысле, Николай Фёдорович?

— В самом прямом. Я вам должен, а я не люблю быть должным. Чего вы хотите? Квартиру, должность, поступление в институт без экзаменов? Говорите.

Громов посмотрел на сковородку с пирожками, на мамин фартук, висевший на гвоздике у плиты, на листок календаря.

— У мамы тяжёлый митральный стеноз, — сказал он. — Вы её видели в институте, в синем платье. Ей нужна операция, профессор Рябинин сказал, что чем раньше, тем лучше. А очередь до апреля. Она до апреля может не дожить.

Полковник смотрел на него долго и, как показалось Громову, с каким-то странным, почти печальным пониманием.

— И всё? — спросил он. — Для себя ничего?

— Для себя ничего, — ответил Громов. — Мне ничего не нужно, если она будет жива.

Полковник кивнул, будто именно этого ответа и ждал, достал из внутреннего кармана маленький блокнот в кожаной обложке, что-то коротко в нём записал и убрал обратно.

— Двадцатое декабря, — сказал он, поднимаясь. — Институт Бакулева. Профессор Рябинин. Вам позвонят на неделе и всё сообщат. — Он надел шляпу и уже в прихожей, взявшись за ручку двери, вдруг обернулся. — И ещё одно, Малинин, раз уж я здесь. Вами интересуется некий Лисовский, Эдуард Семёнович, товаровед аптекоуправления. Интересуется очень активно. Я не знаю и не хочу знать, что у вас с ним общего. Но держитесь от него подальше. И от тех, кто рядом с ним, тоже. Эти люди не так безобидны, как кажутся, и за ними стоят другие, куда менее безобидные.

Он ушёл, не прощаясь, как и в первый раз, и Громов стоял в прихожей, слушая, как затихают его шаги на лестнице, пока на кухне не зашипела и не задымилась забытая сковородка с последней партией пирожков.

Вечерняя воскресная смена началась с сюрприза: в гараже, у своего РАФа, в обычной синей куртке и с аккуратным пластырем на голове вместо «чалмы», стоял дядя Коля и протирал ветошью фары.

— Ты что здесь делаешь, дядь Коль? — изумился Громов. — Тебе неделю лежать велели!

— А я и лежал, — невозмутимо ответил дядя Коля. — Целых три дня. Лёг, полежал, телевизор посмотрел, газету прочитал от корки до корки, на кота соседского наругался. Тошно, Лёха. Я так и помереть могу, от лежания. А здесь хоть люди. — Он подмигнул. — И потом, кто тебя без меня с пустырей вытаскивать будет? Тамара, что ли, со своим тонометром?

Тамара Ильинична, проходившая мимо с сумкой, фыркнула, но ничего не сказала, и Громову показалось, что она рада.

Вызов пришёл в девятом часу. Катя объявила его по селектору ровным голосом, но, когда Громов проходил мимо диспетчерской, выглянула и тревожно посмотрела ему вслед: «Гаражный кооператив у Окружной железной дороги, мужчине плохо в машине, звонил сторож».

Гаражный кооператив оказался длинными рядами одинаковых железных боксов, выкрашенных когда-то в зелёный цвет, а теперь облупленных и ржавых, с номерами, намалёванными белой краской. Было темно, горел один фонарь у сторожки, где их встретил пожилой сторож в тулупе и валенках с фонарём «летучая мышь» в руке, а за рядами гаражей тянулась насыпь, и по ней с грохотом прошёл товарный поезд, так что задрожала земля.

— Там, в конце, у сорок седьмого, — сказал сторож, махнув фонарём. — Я обход делал, гляжу, машина стоит, мотор не работает, а внутри сидит кто-то и не шевелится. Я в стекло стучал-стучал, он не открывает. Думал, пьяный, а потом смотрю, лицо у него какое-то серое. Я и позвонил.

Громов пошёл вдоль ряда гаражей первым, светя фонариком, и ещё за двадцать шагов узнал машину. Белая «копейка» с вымпелом над приборной панелью, с чуть смятым крылом там, где она в пятницу ночью чиркнула о бордюр, выезжая из его двора. Стёкла изнутри запотели, и сквозь них смутно виднелся силуэт человека на водительском месте, уронившего голову на руль.

Он рванул дверцу. Она была не заперта. В нос ударил тяжёлый спёртый запах, в котором смешались бензин, папиросы «Казбек» и сладковатый, едкий дух коньяка. На водительском сиденье, привалившись к рулю, сидел Вадим Серебряков, и лицо у него было серым, губы синими, а дыхание таким редким и поверхностным, что Громов сначала решил, что он не дышит вовсе. На пассажирском сиденье лежала опрокинутая бутылка, из горлышка которой на обивку натекла тёмная лужица.

Громов поднял бутылку и посветил на этикетку. Армянский коньяк. Три звёздочки. Тот самый.

Система вспыхнула красным, заслонив собой и машину, и гаражи, и подбегающую Тамару:

'Отравление метиловым спиртом. Концентрация критическая. Тяжёлый метаболический ацидоз.

Время до необратимых последствий: менее 1 часа'.

Глава 17

Второй коньяк

Вадим не дышал. Вернее, дышал так редко и так поверхностно, что Громов, приложив ухо к его губам, долго не мог уловить ни движения воздуха, ни звука, и только цифры над серым лицом показывали, что одно-два слабых вдоха в минуту ещё есть. Пульс на сонной артерии был нитевидным, частым и неровным, кожа холодной и липкой, а зрачки, когда Громов посветил в них фонариком, широкими и почти не реагировали на свет. Метанол делал своё дело, медленно и верно, как делал его полторы недели назад в теле Лёшки Малинина.

— Тамара Ильинична, носилки, вытаскиваем! — крикнул Громов, подхватывая Вадима под мышки. — Дядь Коль, фонарь сюда, свети мне на лицо!

Тамара Ильинична не задала ни одного вопроса. Она подбежала, глянула на бутылку, которую Громов бросил на сиденье, потом на серое лицо Вадима, и Громов увидел по её глазам, что она всё поняла в одну секунду, вспомнив и разбор, и водку в гастрономе, и отмеренные глотки в гараже. Они вдвоём вытащили Вадима из машины и уложили на носилки прямо на мокрую землю между гаражами, и Тамара тут же прижала к его лицу маску дыхательного мешка и начала ритмично сжимать резиновую грушу, а дядя Коля встал над ними с фонарём, и жёлтый круг света дрожал у него в руке.

— Что делаем, Малинин? — спросила она коротко, не прекращая дышать за Вадима. — Говори, я тебя слушаю.

И Громов, который неделю назад умолял её посмотреть на отёкшую ногу старушки, а она отворачивалась, понял, что теперь всё стало по-другому.

— Желудок промыть, пока остатки не всосались, — сказал он, уже открывая чемоданчик и вытаскивая толстый резиновый зонд. — Потом через зонд спирт, этиловый, разведённый, из укладки, чтобы печень переключилась на него. Соду в вену, у него кровь закисает, это сейчас самое опасное. И гоним в Склиф, в токсикологию, там искусственная почка, без неё он не вытянет.

— Спирт из укладки, — повторила Тамара, и в её голосе прорезалась какая-то странная нотка, похожая на горький смешок. — Тот самый, который тебе Зинаида Марковна полторы недели назад не выдала. Она мне потом сама жаловалась, что ты опять за спиртом приходил, и вздыхала, что пропадает парень.

Громов ничего не ответил. Он ввёл зонд, осторожно, по сантиметру, следя, чтобы трубка не ушла в дыхательное горло, а дядя Коля по его команде сбегал к сторожке и принёс ведро и большой чайник с тёплой водой, оставшейся у сторожа от вечернего чая. Промывали долго, раз за разом, при свете фонаря, и в ведро стекала мутная жидкость с резким сладковатым запахом коньяка, и сторож в тулупе стоял поодаль и крестился, бормоча что-то про молодёжь и водку. Потом Громов развёл в бутылочке с физраствором спирт из флакона, который был в каждой укладке для обработки кожи, и медленно влил через зонд, а Тамара тем временем нашла вену на холодной безжизненной руке Вадима и начала вводить соду.

Цифры над головой Вадима менялись медленно и неохотно, как стрелки на заржавевших часах. Красная строка Системы не исчезала, но время до необратимых последствий, которое показывало меньше часа, вдруг перестало сокращаться, замерло, а потом очень медленно поползло вверх.

— Всё, грузим, — сказал Громов, вытаскивая зонд. — Дядь Коль, в Склиф, как можно быстрее, с сиреной.

— Это мы умеем, — отозвался дядя Коля и уже бежал к машине.

В машине Громов сидел на откидном сиденье рядом с носилками, держа на весу флакон с капельницей, а Тамара напротив ритмично сжимала мешок, и РАФ кидало на поворотах так, что они оба то и дело хватались за поручни. Громов смотрел на серое лицо Вадима, на его безвольно мотающуюся голову, на холёные когда-то руки, теперь грязные, с обломанными ногтями, и думал о том, что всего четыре дня назад был почти уверен, что этот человек хотел его смерти. Он нашёл в грязи его ключи и вдохнул запах его одеколона, и всё сложилось в такую ясную и такую очевидную картину. А теперь этот человек лежал перед ним, отравленный тем же ядом, из той же бутылки с тремя звёздочками, и Громов понимал, что ошибся, как ошибается врач, поставивший диагноз по одному яркому симптому и не заметивший остальных. Самый очевидный диагноз не всегда самый верный, напомнил он себе, и впервые за много лет почувствовал стыд за собственную поспешность.