Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Он выбрал так, как выбирал всегда у постели больного.

— Николай Фёдорович, можно я теперь вас спрошу? — сказал он. — Как врач, а не как человек, которого допрашивают.

Полковник чуть приподнял бровь, но кивнул.

— Вы похудели за последние месяцы? Без всякой причины, не садились на диету?

Пауза была короткой, но Громов её заметил.

— Немного, — ответил полковник. — Килограммов пять. Работа нервная.

— У вас по ночам болит спина, — продолжил Громов, не спрашивая, а утверждая. — Не поясница, а выше, вот здесь, между лопатками и чуть ниже. Особенно когда лежите на спине. А если сядете и наклонитесь вперёд, становится легче. — Он видел, как в серых глазах полковника что-то дрогнуло. — Кожа иногда чешется, без всякой сыпи, особенно по вечерам. И белки глаз, если присмотреться при дневном свете, чуть желтоватые. Совсем чуть-чуть, никто, наверное, и не замечает. И если вы недавно сдавали кровь, у вас сахар был выше, чем раньше, хотя диабета никогда не было.

Полковник Николай Фёдорович не ответил. Он сидел совершенно неподвижно, и его тяжёлое спокойное лицо не изменилось ни на йоту, но Громов видел цифры над его головой: пульс, который весь разговор держался на ровных шестидесяти восьми, теперь подскочил до девяноста.

— Мой врач говорит, что это радикулит, — сказал наконец полковник ровным голосом. — А сахар от нервов.

— Ваш врач, может быть, прав, — ответил Громов. — Я ведь просто фельдшер и могу ошибаться. Но я бы на вашем месте не стал ждать. Я бы завтра же, не откладывая, пошёл к лучшему гастроэнтерологу и лучшему хирургу, к каким только можно попасть, и попросил бы обследовать поджелудочную железу. Всю, тщательно, со всеми исследованиями, какие у них есть. И если там окажется то, о чём я думаю, то чем раньше это найдут, тем больше шансов, что всё обойдётся. А если не окажется, значит, я ошибся, и вы потеряете один день.

Полковник смотрел на него, и в комнате было так тихо, что Громов слышал, как за окном скрипят колёса тележки с бельём. Потом Николай Фёдорович медленно поднялся, взял со стола свою шляпу, которую, оказывается, всё это время держал под рукой, и, не сказав больше ни слова, ни «спасибо», ни «до свидания», вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

Громов остался сидеть один, глядя на криво висящий портрет. Он не знал, что только что сделал: спас человеку жизнь или подписал себе приговор, и не был уверен, что одно исключает другое.

На подстанцию он приехал к четырём, отвезя маму домой и сдав её на руки тёте Вале, которая встретила их в дверях с таким видом, будто они вернулись с войны. И сразу понял, что о пропаже Серебрякова здесь уже знают все до последней санитарки. Разговоры стихали, когда он входил, и снова начинались за его спиной, медсёстры у доски объявлений косились на него с жадным любопытством, а водитель второй бригады, проходя мимо, демонстративно отвернулся.

Через полчаса его вызвали в кабинет Кнышева. Там сидел молодой лейтенант из районного отделения, курносый, с пушком над верхней губой и папкой на коленях, а Кнышев стоял у окна, сложив руки на груди, с выражением человека, который наконец дождался справедливости.

Лейтенант спрашивал старательно, сверяясь с бумажкой: когда Серебряков пришёл, о чём говорили, куда уехал, были ли между ними конфликты. Громов отвечал правду, опуская подробности, о которых знал Жаров: да, Вадим приезжал около десяти вечера, они говорили в машине минут двадцать, о работе, о проверке, Вадим был взволнован и чего-то боялся, а потом уехал, и куда, Громов не знает. А о подробностях лучше спросить майора Жарова из ОБХСС, который уже в курсе.

Лейтенант растерянно моргнул, попросил разрешения позвонить, долго ждал соединения с Петровкой, а потом, выслушав кого-то в трубке, сразу как-то подтянулся, захлопнул папку и ушёл, на прощание пожав Громову руку и извинившись за беспокойство. Кнышев смотрел ему вслед с отвисшей челюстью, а потом перевёл взгляд на Громова, и в этом взгляде ненависть смешалась с таким откровенным страхом, что Громову на мгновение стало его почти жаль.

В коридоре его ждала Тамара Ильинична с сумкой на плече.

— Ты сегодня со мной, — сказала она, не дожидаясь вопросов. — Кнышев хотел поставить тебя с Кириленко, а Кириленко ко мне в бригаду, но я сказала, что не поеду ни с кем, кроме тебя. И не смотри на меня так, Малинин. Я просто хочу знать, что в машине будет человек, который отличает тромбоэмболию от стенокардии.

Ночь выдалась спокойной, три вызова к старикам с давлением и один к мальчишке, который засунул в нос горошину, и между вызовами Тамара Ильинична, глядя в окно РАФа на тёмный Ленинский, вдруг сказала, что вся станция уже знает про шведа в институте Бакулева. Позвонила какая-то знакомая из горздрава, рассказала главному врачу станции, тот — заведующим подстанциями, и к вечеру об этом говорили везде, от Медведкова до Бирюлёва. «Фельдшер с Юго-Запада, Малинин, швед, олимпийский комитет». Она помолчала и добавила, не поворачивая головы, что Кнышев, услышав это, полчаса сидел у себя в кабинете с закрытой дверью, и что вид у него был такой, будто он съел лимон вместе с кожурой.

В воскресенье Москва готовилась к празднику. На фасадах домов вывешивали кумачовые флаги и огромные портреты членов Политбюро, на балконах появлялись транспаранты «Слава Великому Октябрю!», по радио с утра до вечера звучали марши и бодрые голоса дикторов, рассказывавших о трудовых подарках к шестьдесят второй годовщине революции, а по ночам по Садовому кольцу громыхала техника, возвращавшаяся с репетиции парада. Мама с утра затеяла пирожки к Седьмому ноября, с капустой и с яйцом, и квартира наполнилась запахом жареного теста, от которого Громову стало так тепло и спокойно, как не было уже давно. Около трёх мама ушла к тёте Вале за большим противнем, потому что свой был слишком мал, и обещала вернуться через полчаса, а он остался на кухне, сторожить сковородку.

Звонок в дверь раздался через десять минут. Громов, решив, что это мама забыла ключи, вытер руки о полотенце и открыл.

На пороге стоял полковник Николай Фёдорович, в штатском, в тёмном драповом пальто и той же шляпе, один, без всякого сопровождения, и Громов, прежде чем успел что-нибудь подумать, увидел над его головой цифры: давление чуть высоковато, пульс частый, как у человека, который поднялся на четвёртый этаж пешком и при этом волнуется.

— Можно войти, товарищ Малинин? — спросил полковник. — Я ненадолго.

Громов посторонился. Полковник прошёл на кухню, снял шляпу, но пальто снимать не стал, сел на табуретку у стола, на которой обычно сидела мама, и оглядел кухню: клеёнку в клетку, сковородку с пирожками, отрывной календарь над холодильником, где на листке крупно чернело воскресенье, четвёртое ноября.

— Пирожки? — спросил Громов, потому что надо было что-то сказать.

— Спасибо, нет, — ответил полковник, и что-то похожее на усмешку тронуло его губы. — Мне теперь, как выяснилось, пирожков нельзя. Ничего жареного нельзя. — Он помолчал. — Меня вчера обследовали, Малинин. В закрытой клинике, у очень хороших специалистов, которых я поднял с постели в пятницу вечером. Нашли то, о чём вы говорили. Головка поджелудочной железы, маленький узел, сантиметра полтора. Ранняя стадия. Хирург сказал, что за двадцать лет работы впервые видит, чтобы такое находили так рано. — Он посмотрел Громову прямо в глаза. — Ещё он сказал, что месяца через три было бы уже поздно. Оперируют меня в среду.

Громов молчал, потому что не знал, что сказать, и полковник, кажется, ответа не ждал.

— Я двадцать восемь лет в своей профессии, — продолжил он тем же ровным голосом. — И за эти годы научился задавать вопросы. Один из этих вопросов я задаю себе со вчерашнего дня: как фельдшер скорой помощи мог увидеть то, чего не увидел мой собственный врач, который наблюдает меня десять лет, и не увидел рентген. Ответа у меня нет. И я, Малинин, решил его не искать. — Он сделал паузу. — Потому что человек, который мог промолчать и не промолчал, хотя понимал, чем рискует, заслуживает того, чтобы ему не задавали лишних вопросов. А теперь мой вопрос к вам, последний. Чего вы хотите?