Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

Свободный домашний шелк цвета ночного неба струился по телу, не скрывая, а подчеркивая каждое движение, каждую линию. Темная волна распущенных волос рассыпалась по плечам, смывая образ неприступной аристократки. Лишенное пудры и румян, ее лицо казалось пугающе юным и беззащитным, и лишь глаза, огромные в полутьме, горели лихорадочным блеском.

— Григорий… — выдохнула она.

Сделав шаг навстречу, я набрал воздуха, чтобы начать свою заготовленную тираду.

— Элен, ситуация…

Договорить мне не дали.

Наплевав на этикет и приличия, она рванула ко мне. Никакой плавности, никакого «подплыла» — отчаянный рывок. Горячие ладони обхватили мою шею, притягивая к себе с силой, неожиданной для таких тонких запястий. Легкие наполнились ее запахом — ароматом живого тепла, сводящим с ума.

Ее губы накрыли мои.

Это был шторм, прорвавший плотину. Она целовала требовательно, жадно, словно пила воду после недели в пустыне, пытаясь насытиться за один миг.

Мой мозг, секунду назад просчитывавший социальные ходы, дал сбой. Система зависла. «Варвара… Воронцов…» — все эти моменты исчезали. Реальность сузилась до вкуса ее губ и горячего тела, вжимающегося в меня сквозь тонкий шелк.

Инстинкт сработал быстрее мозгов. Руки сами легли на ее талию, прижимая, фиксируя, не давая отстраниться. Я ответил на поцелуй с той же жадностью, отбросив роль рассудительного ювелира.

Мы стояли посреди комнаты, сплетясь в единое целое, и сложный мир за стенами особняка просто перестал существовать.

Глава 13

Февраль 1809 г., Петербург

В спальне стоял пряный дух мускуса. Сквозь бархатные портьеры, отрезавших нас от серости петербургского утра, настойчиво просачивался ритм столицы. Где-то на Невском, перекрывая шум ветра, нервно звякнул колокольчик, захрустели полозья по свежему насту, донеслись гортанные крики сбитеньщиков. Городская машина уже запустила свои шестеренки, требуя смазки в виде действий, однако выбираться из теплого одеяла, казалось преступлением.

Элен пошевелилась, устраиваясь на моем плече с кошачьей грацией. Сползшее одеяло обнажило безупречную белизну спины, холод комнаты, выстуженной за ночь, ее не трогал. Тонкий палец выводил на моей груди невидимые вензеля — сложные, запутанные, под стать ее мыслям.

— Знаешь, — ее голос был тихим, сонным. — Сперанский ведь не просто так тебя опекает, Гриша. Он в тебя верит.

Я хмыкнул, глядя в потолок.

— Брось. Михаил Михайлович — человек-схема. Я для него — полезная шестеренка. Инструмент. Сломаюсь — заменят.

— Ты напрасно недооцениваешь Михаила Михайловича, — ее голос прозвучал тихо, с той особой задумчивостью, что бывает у женщин, знающих больше, чем говорят вслух. — Его опека — не прихоть вельможи. Он делает на тебя ставку.

С губ сорвался сухой смешок. Лепные амуры на потолке скалились из теней, словно поддерживая мой цинизм. В углу, прислоненная к креслу, тускло блеснула бронзовая голова саламандры на моей трости — единственный свидетель, который никогда не предаст.

— Ставку… Элен, оставь этот романтизм. Сперанский — технократ до мозга костей, пусть и рядится в сюртук реформатора. Я для него не фаворит, а высокоточный инструмент.

— Как ты близорук, — она приподнялась на локте, и водопад темных волос, щекоча, занавесил мне обзор. — Твой взгляд скользит по поверхности: приказы, патенты, ассигнации. Ты видишь механизм, но не видишь мастера, который крутит ручку. А я смотрю туда, куда не заглядывают даже министры, — за плотно закрытые двери будуаров и кабинетов.

Она замолчала.

— Неужели ты полагаешь, что казус с сапфиром — нелепая случайность? Что проворовавшийся казначей в панике сунул тебе брак, а Сперанский просто решил замять скандал?

— Звучит как наиболее вероятный сценарий. Принцип Оккама: не плоди сущностей. Политика компромиссов и затыкания дыр.

Элен рассмеялась. Так смеются над наивностью ребенка, который верит, что фокусник действительно распилил даму.

— Компромиссов… Ох, Гриша, в своей мастерской ты бог, ты чувствуешь драгоценности, но в паутине двора ты слеп, как новорожденный крот. Весь «свет» уже неделю гудит о «Византийском сапфире». В каждом салоне, где подают чай на фамильном серебре, от Английского клуба до гостиной Нарышкиных, только и разговоров: Саламандре подсунули проблему. Идут ставки, милый. Ставки — справишься ты или сломаешь святыню — достигли таких высот, что на кон можно выставить пару имений в Тамбовской губернии.

— Откуда сведения? — мышцы сами собой напряглись, превращая тело в пружину. — Передача камня шла тайно. Казначей трясется за свою шкуру, я молчу, в мастерской — только проверенные люди.

— Эх, Григорий Пантелеевич, — ее ноготь с силой провел по моему плечу, словно ставя клеймо. — Люди Сперанского сами посеяли эти зерна. Аккуратно, намеками. Шепнули кому следует, что камень «с пороком», что там «древнее проклятие». Напомнили, как старик Дюваль отказался от заказа, сославшись на подагру, хотя все знают — он просто побоялся ответственности. Сперанский создал ажиотаж.

Сонную одурь как рукой сняло. Я рывком сел, спустив ноги на холодный паркет. Одеяло жалкой грудой сползло на пол. Голова заработала в режиме форсажа, переваривая входящие данные.

— Цель? Зачем ему мой публичный крах? Решил устроить показательную порку своему протеже, чтобы отвести удар от себя?

— Напротив. Это не просто интрига, Гриша, это грандиозная конструкция. Масштабнее, чем твоя ювелирная лавка или даже вся Экспедиция заготовления государственных бумаг. Сперанский готовит атаку против церковных феодалов. Ты же должен был слышать, что он намерен перетряхнуть монастырские землевладения, ввести образовательный ценз для иереев, превратить их в винтики государственной машины. Синод в ярости. Старцы, помнящие еще матушку Екатерину и золотой век вольности, ненавидят реформатора лютой, ветхозаветной ненавистью. А тебя — как его любимца, как живое воплощение бездушного прогресса — они ненавидят вдвойне.

Она заглянула мне в глаза, и от серьезности ее взгляда стало не по себе.

— Сперанскому нужен реестр. Список. Ему необходимо выявить тех, кто готов саботировать государственное дело ради личной желчи. Твой камень — это лакмусовая бумажка. Оселок. Иерархи, казначеи, чиновники, которые сейчас потирают ладошки в ожидании твоего фиаско, — они сами подписывают себе приговор. Сперанский все фиксирует. Каждое злорадное слово, каждая палка в твои колеса ложится в документы, которые лягут на стол князю Голицыну. Грядет чистка в среде Синода, Гриша. А ты — наживка на крючке, брошенная в мутную воду.

Я был обескуражен от цинизма этой схемы. Я почувствовал себя козленком, привязанным к колышку на опушке, чтобы выманить тигра. Эффективный менеджмент, чтоб его.

— Наживка, — процедил я сквозь зубы. — А если хищник сожрет наживку вместе с крючком? Если я облажаюсь? Камень лопнет, меня отправят на каторгу за святотатство, а Сперанский просто вычеркнет одну строчку в расходах и найдет другого исполнителя?

— Не сожрет, — улыбка Элен была смесью гордости и фанатичного восхищения. — Михаил Михайлович убежден: ты справишься.

— На чем основывается этот оптимизм? Он юрист, а не ювелир. Он ту трещину в микроскоп не разглядывал.

— Он видел твой станок. Твою машину. Он говорил об этом.

Она чуть изменила позу и голос, и вдруг передо мной на секунду возник сам госсекретарь — сухая, отрывистая речь, рубящие жесты:

— «Этот человек дал нам защиту ассигнаций, какой нет ни у Банка Англии, ни у парижских фальшивомонетчиков. Если он сумел обуздать стихию, он найдет способ скрепить распадающуюся материю камня. Я верю в его гений больше, чем в молитвы всего Синода. Он сделает невозможное, потому что его мозг не знает слова „нельзя“».

Я даже рот приоткрыл от удивления. Сперанский сказал это? Человек-функция, привыкший оперировать параграфами уложений и сухими цифрами бюджета?