Ювелиръ. 1809 (СИ) - Гросов Виктор

— Это доверие, Гриша, — серьезно произнесла Элен, возвращая меня в реальность. — Высшей пробы. Он рискует головой. Если ты провалишься, враги завопят: «Вот ваш хваленый прогресс, он лишь рушит святыни!». Но он поставил на тебя. Не как на расходный материал, а как на главный калибр в своей артиллерийской батарее.

Откинувшись на подушки, я уставился в потолок. Масштаб замысла завораживал своей наглостью. Я-то, наивный, думал, что борюсь с криворукостью старых мастеров и жадностью церковников, а оказалось, что моя мастерская — передовой редут в войне за реформу империи.

— Главный калибр… — пробормотал я, чувствуя, как тяжелеют плечи. — У любой пушки, Элен, есть неприятное свойство — отдача. Может и лафет разнести.

— Зато ты бьешь без промаха, — она снова прижалась ко мне, и ее тепло начало понемногу растапливать ледяной ком в желудке. — Тебе придется соответствовать, милый. Иначе жернова системы перемелют нас всех, не разбирая чинов.

Мы замолчали. Я думал о том, что политика девятнадцатого века — это поножовщина в темном переулке, где улыбка — прелюдия к удару стилетом.

Но была еще одна мысль, занозой засевшая в мозгу. Откуда она знает такие детали? Дословные цитаты, списки, тайные мотивы госсекретаря? Это не просто салонные сплетни. Это уровень аналитической записки тайной полиции.

Кто же ты на самом деле, Элен? И на кого работает твоя «разведка»?

Элен внезапно отстранилась.

— Скажи честно, Гриша, — голос затвердел, утратив бархатные нотки. — Какова ситуация с сапфиром? Сперанский верит в твой гений, я верю в твою удачу, но камень есть камень. Ему плевать на высочайшие указы. Он просто… имеет свойство лопаться. Ты действительно держишь все в руках? Вчера в Английском клубе, говорят, один гусар поставил тысячу рублей на то, что ты вернешь в казну горсть осколков.

Усмешка сама собой искривила губы. Мне нравилось это чувство — холодное превосходство обладателя ценной информацией.

— Ну и пусть ставят, — лениво протянул я, наслаждаясь моментом. — Деньги лишними не бывают, особенно когда они, подобно воде, перетекают из худых карманов дураков в глубокие карманы умных людей.

— Не играй со мной, — она фыркнула, шутя стукнув кулачком. — Я серьезно. Если ты провалишься, Сперанский наверняка умоет руки. Не знаю спасет ли его это, но все же. Он жесткий прагматик.

Я потянулся к столику. Хрустальный графин звякнул о край стакана, вода пролилась живительной прохладой.

— Все готово, Элен.

Она замерла, словно налетела на риф.

— Что?

— Заказ исполнен. Складень «Небесный Иерусалим» в сборе. Он в мастерской, под замком.

— Готов? — переспросила она, моргнув, будто пытаясь сфокусировать зрение. — Но ведь… срок сдачи еще не скоро! Все уверены, что ты бьешься над ним в агонии, не спишь ночами. Казначей ходит гоголем, распушив хвост, и всем рассказывает, что видел тебя с трясущимися руками.

— Да пусть рассказывает, — я сделал медленный глоток, смывая привкус сна. — Это часть мизансцены. Я сдам работу в последний момент. Пусть они изведутся в ожидании. Пусть поверят в свою победу, расслабятся. А потом я выложу заказ пред их светлы очи.

— Но каким образом? — выдохнула она, и в ее голосе прозвучал суеверный ужас. — Там же трещина! Проклятый дуплет! Он должен был рассыпаться в крошку от одного прикосновения!

— Он и рассыпался бы, — я говорил спокойно, словно объяснял устройство часового механизма. — Но я нанес упреждающий удар. Взял тончайший диск с алмазным напылением и распилил камень надвое. Строго по линии напряжения.

Элен ахнула, ладонь взметнулась к губам, глуша возглас. Глаза расширились до размеров тех самых сапфиров.

— Ты… распилил святыню?

— Я превратил фатальный изъян в ювеирное достоинство. Теперь это две идеальные створки, скользящие по золотым направляющим. Механика вместо неподвижности. Я не стал бороться с природой камня, Элен, я заключил с ней мир.

Она смотрела на меня, как смотрят на сумасшедшего алхимика, у которого вдруг получилось золото. В ее взгляде смешались страх и восхищение.

— Ты… ты чудовище, Гриша, — прошептала она. — Ты держишь в напряжении весь двор, а сам уже все сделал? Распилил и собрал?

— Я мастер, — я пожал плечами, потянувшись к своей трости с набалдашником-саламандрой. — Мое дело — удивлять и выживать.

Она медленно покачала головой.

— Я думала, ты просто талантливый ремесленник. Самородок, которому повезло попасть в милость. А ты расчетливый игрок.

В этот момент в голове зародилась мысль, которая касалась не камня, не Сперанского, а женщины, сидящей передо мной в облаке сбитых простыней. Красивая, умная, страстная. Хозяйка самого влиятельного салона столицы.

Откуда, черт возьми, она знает такие подробности?

Сперанский обронил фразу в узком кругу? Допустим. Но детали? Пофамильный список врагов, градус ненависти в Синоде, точные суммы ставок в Английском клубе? Она знает, о чем шепчутся лакеи в прихожих, о чем говорят секретари, пока их патроны подписывают бумаги, о чем думают жены министров, примеряя новые платья.

Сплетни? Нет, это слишком точно для базарного шума. Сплетни — это мутная вода. То, что она выдает мне, — это отфильтрованный, чистый сгусток фактов.

В памяти всплыли ее небрежные фразы о французском после Коленкуре, точные характеристики Дюваля, осведомленность о моих проблемах с казначейством еще до того, как о них узнал я сам.

Такое ощущение, будто ее салон — это биржа тайн. Паутина. Сюда слетаются все: от болтливых корнетов до мрачных чиновников. Опьяненные вином, картами и уютом, очарованные хозяйкой, они теряют бдительность. Языки развязываются, секреты выливаются вместе с шампанским, а Элен просто собирает жатву.

Но все же… Здесь должна быть система. Не может один человек держать весь этот массив данных в голове. У нее обязаны быть уши и глаза — те самые незаметные лакеи, горничные, кучера, которых никто не берет в расчет. Должен быть кто-то, кто сводит эти ручейки слухов в одну полноводную реку.

Или… этот «кто-то» — она сама? Глава собственной тайной канцелярии?

Я посмотрел на нее новым, сканирующим взглядом. Не как на любовницу, а как на главу теневого ведомства, работающего под идеальным прикрытием будуара.

Она перехватила этот взгляд. И вдруг произошло то, чего я, привыкший к ее маске «железной леди», никак не ожидал.

Элен смутилась.

На ее алебастрово-бледных щечках проступил легкий, предательский румянец. Она отвела глаза, нервным жестом поправила бретельку сорочки, словно пытаясь прикрыться от моей догадки. «Черная вдова», способная одним прищуром осадить нахального генерала, сейчас выглядела как гимназистка, пойманная с запрещенным письмом.

— Что? — спросила она чуть резче, чем следовало, выдавая нервозность. — Почему ты так смотришь? Я не нравлюсь тебе?

— Нет, — медленно произнес я. — Ты безупречна. Просто я вдруг осознал, с кем на самом деле делю постель.

— И с кем же?

— С самой опасной женщиной Петербурга. Ты знаешь всё, Элен. Ты владеешь тайнами, которые не снилась иным министрам.

Она замерла, превратившись в статую. Румянец стал ярче, но подбородок упрямо вздернулся.

— Ты преувеличиваешь, — буркнула она, избегая прямого контакта. — Женщины любят болтать. А мужчины, особенно при мундирах, любят хвастаться — болтать еще больше. Я просто… внимательная слушательница.

— Внимательная, — эхом повторил я, не скрывая иронии. — Это слишком мягкое слово. Ты держишь руку на пульсе Империи, моя дорогая. И этот пульс оказывается бьется в твоем доме.

Она вскинула голову, и в глазах, сквозь смущение, прорезался стальной блеск вызова. Маски были сброшены.

— И что с того? — голос зазвенел напряженной струной. — Знание — это оружие, Гриша. Ты куешь металл, создаешь машины, а я собираю слова. В нашем мире без оружия не выжить, тебя сомнут и не заметят. Особенно женщину, которая осталась одна против стаи волков.

— Я не сужу, — сказал я мягко, накрывая ее холодную ладонь своей. — Я восхищаюсь. Искренне. Мастер мастера видит издалека.