Смерш – 1943 (СИ) - Барчук Павел

— Не потерпит, — я покачал головой. Движение отозвалось острой болью в затылке, — Андрей Петрович, посмотрите на него. Это травматический шок второй, а то и третьей степени. Прибавьте к этому тряску по нашим дорогам, которой не избежать. Мы привезем в штаб не источник информации, а холодную тушку. Эта тушка уже никому ничего не расскажет. Латать будет некого. Думаете нас за такое похвалят? Мертвый диверсант это, конечно, неплохо. Одним врагом меньше. Но не в том случае, когда он владеет очень важной информацией.

Котов нахмурился, вытащил карманный фонарик, включил его. Посветил прямо в рожу Леснику. Тот даже не дёрнулся. Реакции на свет — ноль.

— Вот сука! Неужели действительно сдохнет⁈ — выругался капитан. — И что предлагаешь? Нянькаться с ним? У меня приказ — доставить срочно.

— Почему сразу нянькаться? Надо его стабилизировать. Вы сами говорили, здесь, в Золотухино — крупный узел. Есть ПЭП. Давайте метнемся. Потратим немного времени. Пусть укол какой-нибудь сделают, рану обработают, перевяжут. А потом, с чистой совестью, погоним в Свободу. Живым он принесет больше пользы.

Котов секунду размышлял, взвешивая риски. Я видел, как ходили желваки на его скулах. С одной стороны — гнев начальства за задержку. С другой — перспектива привезти вместо разговорчивого главного свидетеля его труп. Такое себе выбор.

— Ладно, — махнул он рукой. — Твоя правда, лейтенант. Добро. Поехали искать медицину.

Мы дружно попрыгали в машину. Сидорчук завел мотор, и «полуторка» двинулась сквозь темноту, вглубь пристанционного поселка.

Полевой эвакуационный пункт с развернутым при нем хирургическим полевым подвижным госпиталем мы нашли быстро. Он ожидаемо располагался в самом крепком каменном здании — бывшей двухэтажной средней школе из красного кирпича.

Выбор места был логичным и профессиональным со всех точек зрения. Толстые кирпичные стены давали хоть какую-то защиту, а близость к вокзалу позволяла максимально быстро переправлять отсортированных и прооперированных раненых к санитарным эшелонам.

Мы подъехали не к парадному крыльцу, а к «черному» входу, со стороны хозяйственного двора. Именно сюда, судя по глубокой колее, размешанной тысячами колес в жидкую, чавкающую грязь, подвозили «тяжелых» с передовой.

Окна первого этажа были наглухо заложены мешками с песком по самую верхнюю перемычку. Все, как обычно. Это превращало школу в подобие крепости.

Прямо во дворе стояли большие армейские палатки. Там размещали легко раненых, ожидающих погрузки, или тех, кому места в переполненном здании уже не хватило. Рядом дымила полевая кухня. Тут же, в огромных чанах, над кострами кипятили белье и бинты. Пар поднимался в небо белыми столбами.

В стороне, в специально вырытой яме, что-то горело. Тяжелый, жирный, сладковатый дым стлался по земле, не желая уходить. Я постарался не думать, что именно там сжигают — окровавленные обмотки, срезанную одежду или… ампутированные конечности. Варианты в голову лезли не самые радужные. Война, она такая. В ней вообще нет ничего радужного.

Двор гудел, как растревоженный улей. Крики санитаров, надрывный рев моторов, матерная ругань водителей, которые пытались развернуть машины на пятачке, лязг носилок. Жизнь и смерть здесь переплелись в такой тугой, кровавый узел, что не разрубить.

— Карасев, Сидорчук — тащите его! Аккуратнее! — скомандовал Котов, выпрыгивая из кабины. — Соколов, за мной.

— Во дожили… — буркнул Карась, — Врага, предателя и сволочь — под белые ручки туда-сюда носим.

— Разговорчики! — прикрикнул капитан на Мишку.

Мы вошли внутрь через широкие, обитые железом двери запасного выхода. Впереди топали я и Котов. Следом за нами Сидорчук и Карасев тащили Лесника. Сержант держал диверсанта за ноги, старлею досталась верхняя часть.

Воздух в госпитале казался слишком насыщенным. Им физически было трудно дышать. Крепкий коктейль, от которого моя и без того нездоровая голова заболела еще сильнее.

Едкая карболка — ею мыли полы так часто, что запах въелся в стены. Эфир — сладковато-удушливый, тошнотворный запах наркоза. Крепкий, ядреный самосад. И… кровь.

В этом времени я чаще всего ощущаю именно ее запах. Запах крови. Но здесь он был концентрированным. Свежий, металлический «аромат» смешивался со сладковатым, гнилостным душком гангрены и гноя.

Мы двинулись по коридору. На стенах, между обшарпанными панелями, все еще висели портреты классиков литературы. Пушкин, Гоголь, Толстой смотрели на происходящее с немым укором. Отчего-то этот факт зацепил меня сильнее всего.

Электричество давал дизель-генератор. Он надрывно, с перебоями, тарахтел где-то во дворе. Лампочки под потолком горели тускло, вполнакала, желтым болезненным светом. Периодически они мигали, заставляя тени на стенах плясать зловещий, дерганый танец. Кое-где виднелись зажженные керосиновые лампы. На случай, если движок сдохнет окончательно.

Тут и там стояли деревянные «козлы». Их использовали для первичного осмотра. Чтоб определить, куда отправить раненного.

— Врача! — рявкнул Котов, перекрывая многоголосый гул. — Врача! СМЕРШ! Срочно!

Его командный бас заставил кое-кого из раненых вздрогнуть. Пожилая санитарка с пустым металлическим судном шарахнулась в сторону.

Дверь одного из классов, на которой мелом, прямо по коричневой краске, было размашисто написано «Операционная №1», распахнулась.

Оттуда вышла раздраженная женщина. Вышла, остановилась, посмотрела прямо на меня.

И тут впервые в моей жизни произошло нечто странное. Я вдруг почувствовал, как сердце совершенно непривычно и неуместно ёкнуло. Даже дыхание сбилось.

Не потому, что незнакомка была красивой. Хотя, безусловно, была. Просто она выглядела… Черт. Я даже не могу подобрать слов.

Потрясающая? Да. Необычная? Тоже да. Привлекательная? Еще бы! Но помимо этого в ней чувствовалась сила, внутренний стержень. То, чего в дамочках своего времени я никогда не видел.

Молодая. На вид не больше двадцати четырех — двадцати пяти лет. Военврач.

Глаза у нее были… синие-пресиние. Глубокие, как озеро Байкал. Два охренительно выразительных озера. Меня настолько торкнуло от этих глаз, что в голову полезли нелепые, поэтические сравнения. Хотя я — вообще ни разу не романтик.

Смотрела она почему-то только на меня. Молча. С такой вселенской, беспросветной усталостью, какая бывает только у стариков, видевших в своей жизни вообще все.

Лицо серое от недосыпа, заострившиеся черты. Под глазами залегли глубокие темные тени, похожие на синяки. Из-под белой, туго повязанной косынки выбилась непослушная темная прядь, прилипшая к мокрому от пота лбу.

Но все это совершенно не имело значения. Ни мешковатая одежда — бесформенные брюки и рубаха из грубой ткани. Ни клеентчатый фартук, надетый поверх неказистой «хирургической пижамы». Ни тот факт, что этот фартук «украшали» свежие пятна крови и белесые разводы от дезраствора.

Эти синие глаза перекрывали все. Вообще все. Я вдруг понял, что резко позабыл подходящие ситуации слова.

Доктор, видимо, только что отошла от операционного стола. Она вытирала руки полотенцем. Движения ее казались резкими, нервными.

Самая колоритная деталь — обувь. Синеглазка была обута в тяжелые, стоптанные кирзовые сапоги. Явно на размер, а то и на два больше, чем нужно.

Вот они меня и выручили. Сапоги. Я смог, наконец, оторваться от ее потрясающих глаз и, как дурак, уставился на «кирзачи». Зато сердце перестало ёкать. Черт знает что, если честно. Я же не подросток в пубертатном периоде, чтоб так реагировать на женщин.

— Чего орете? — спросила врач. Голос был низкий, хриплый Сразу понятно — курит. И много. — Вы не на параде, товарищ капитан. Здесь раненные. Тише можно?

Котов от ее резкого тона даже как-то прибалдел. Эта пигалица в кирзачах смотрела на него как на нашкодившего школьника. Пожалуй, с капитаном подобным образом точно никто не разговаривал. Даже начальство.

Те наорут, звездюлей навешают, расстрел пообещают. Всего-то делов. Эта же синеглазая красавица вела себя так, будто мы в грязной обуви по паркету топчемся. Стало как-то неудобно. Стыдно.