Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей

— Бежим, Вовка! — прохрипел Зимин и потянул меня за собой.

Послышался визг тормозов, и чей — то крик на немецком. До ближайшего перелеска было очень далеко, слишком далеко для двух усталых людей, но другого укрытия поблизости не было. Только пшеница, высокая, густая, мягко шумящая под ветром.

Первые шаги дались тяжело, потому что после «полёта» из коляски ноги были ватные, в глазах плыло, а земля была неровной. Чехол с биноклем мотался по груди. Автомат тянул плечо. Стебли били по голенищам сапог, цеплялись за щиколотки. Я услышал за спиной грохот подошв — немцы выпрыгивали из кузова.

— Хальт! Хальт! — заорали они разными голосами. — Хальт!

— Беги! — крикнул Зимин. — Не оборачивайся!

Но я все-таки оглянулся.

Солдат оказалось почти два десятка. По команде офицера они быстро растягивались цепью вдоль дороги, щелкая затворами карабинов. Пара секунд и стволы «Маузеров» взметнулись, нащупывая цель — нас с сержантом.

— Ложись! — крикнул Зимин.

Глава 15

Пшеница над головой шевелилась от ветра и пуль. Они пролетали совсем близко, сухо чиркали по колосьям, срезали тяжёлые зелёные метёлки и заставляли их осыпаться мне за шиворот. Поле, издалека красивое, как на картине Шишкина, с уровня земли казалось тесным, колючим, и пыльным лабиринтом. Нельзя было встать, нельзя было нормально оглядеться, и нельзя было просто лежать на месте, потому что немцы видели примятые полосы, и стреляли именно туда.

Нас спасало то, что у них не было ни одного пулемета, только карабины. И стреляли они вразнобой — каждый сам искал цель, пытаясь угадать в какую сторону от широкой примятой полосы мы поползли. И пока они угадывали, мы были живы.

— Вовка! — прохрипел Зимин где — то неподалеку. — Отползай от следа! Они по нему лупят!

— Ползу! — выдавил я, почти уткнувшись лицом в землю.

— Да не прямо, мать твою! — прорычал Зимин. — Влево забирай, влево!

Я машинально послушался и пополз влево, стараясь лишний раз не тревожить колоски. Получалось плохо. Автомат цеплялся за всё подряд, а от каждой вжикающей над самой макушкой пули тело непроизвольно пыталось вжаться в землю. Очень хотелось не ползти, а лечь неподвижно, надеясь, что пронесет. Но умом я понимал — спасение в постоянном движении. Немцы стреляли туда, где колосья были примяты сильнее.

Сотня метров для карабина — не дистанция. Если бы они видели нас ясно, всё закончилось бы за секунды. Но они не видели.

— Зима! — тихонько позвал я, остановившись на несколько секунд, чтобы отдышаться. — Где ты?

— Здесь я! — отозвался Зимин, и его голос прозвучал ближе, чем я ожидал. — Не ори так! Я тебя слышу!

— Далеко до перелеска? — спросил я, чувствуя, как глупо звучит вопрос, потому что до перелеска было далеко независимо от ответа.

— Дальше, чем хотелось бы! — огрызнулся Зимин. — Так мы туда не доберемся! Кажись, хана, Вовка…

Я уже немного пришел в себя, вернул способность соображать и понял: если не дать отпор, нам действительно хана — рано или поздно нас убьют. Они ведь стреляют практически в полигонных условиях.

Я перевернулся на бок, медленно проверил автомат, раздвинул стволом пшеницу и слегка приподнял голову, пытаясь разглядеть хоть что — то между стеблями. Однако колоски закрывали всё, шатались перед глазами, путали расстояние, превращали солдат противника в серо — зелёные пятна. Но немцы все — таки стояли не за бетонной стеной, а на дороге, и часть их цепи всё же просматривалась. В основном головы в касках на фоне тёмной туши грузовика.

«Мерседес» стоял чуть наискось, с откинутым задним бортом и задранным брезентом тента. И я мельком подумал: очень странно, что никто из немцев не догадался залезть обратно в кузов — ведь оттуда видимость гораздо лучше.

Я задержал дыхание и дал несколько коротких очередей по ближайшей группе. Колосья перед стволом рванулись в стороны, будто по ним ударили невидимой палкой, а я сразу откатился на несколько метров, и замер, прижимаясь щекой к земле.

Немцы ответили почти сразу. Несколько «Маузеров» ударили по тому месту, где мелькнул мой ствол. Пули прошли выше, но одна пролетела совсем рядом, и я почувствовал на лице движение воздуха. Где — то у дороги заорали. Явно от боли. Потом другой голос сорвался на ругань. Я осторожно повернул голову, вгляделся в просвет между стеблями и увидел, как двое немцев волокут к грузовику третьего. На его штанине расплывалось кровавое пятно.

— Одного ранил! — крикнул я.

— Хорошо! — оживился Зимин. — Значит, не такие уж они там железные! Сейчас я добавлю!

Слева треснул его автомат. Зимин, не стал экономить патроны, и дал длинную очередь. После его выстрелов солдаты в цепи присели. Огонь с их стороны резко стих. Потом, через несколько секунд, когда прозвучала команда офицера, стрельба, конечно, возобновилась, но уже не была такой плотной. Я не видел всей дороги, но по звукам понял: часть немцев залегла на обочине.

Тогда я резко привстал и влупил весь остаток магазина по самым храбрым (или самым глупым) — которые продолжали стоять, дергая затворы «Маузеров». Свалились сразу двое или трое. Снова раздались крики боли и ярости.

Огонь со стороны противника стал редким, каким — то нервным, неприцельным. Немцы больше не могли расстреливать нас, как в тире.

— Получили, суки! — удовлетворённо прошипел Зимин, отползая в сторону. — Вот так и будем жить!

Жить так совершенно не хотелось. Лежать в пшенице под убойным огнём, слушать немецкие команды и ругань, пытаясь выиграть секунды очередями из автоматов — занятие не из тех, к которым человек может привыкнуть. Но другого занятия у нас не было. Перелесок впереди оставался далёкой тёмной полосой, и добраться до него бегом или ползком под прицелом почти двадцати карабинов было невозможно.

Но тихонько лежать, в надежде, что им надоест и они уедут — значит полностью отдать инициативу. Рано или поздно они пристреляются.

Оставалось всё время смещаться, путать следы, стрелять в ответ, заставлять их прятаться, искать момент для рывка, если бог даст нам такой шанс.

Началась смертельная игра: привстать, дать очередь, упасть, откатиться как можно дальше в сторону. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

— А ведь они в поле не лезут, — прошептал я в какой — то момент, больше самому себе, чем Зимину. — Боятся?

— А чего им лезть? — сержант оказался неподалеку и услышал. — Они видели, что нас всего двое. И думают, что мы никуда не денемся.

— А мы денемся? — нервно улыбнулся я.

— Денемся, — буркнул Зимин. — Или очень их расстроим перед смертью.

— Хороший выбор, — сказал я, чувствуя, как губы сами растягиваются в злобной ухмылке.

— Другого нет, — отрезал сержант. — Давай, не спи, Вовка, двигайся.

— Да, двигаюсь я, твою мать…

И снова: привстать, дать очередь, упасть, откатиться. Переждать ответный огонь, снова привстать, дать очередь, упасть, откатиться…

Хорошо, что патронов пока хватало. Я израсходовал всего три магазина и начал четвертый. Немцы окончательно выдохлись — по нам стреляли, судя по звукам, всего пять или шесть человек. Остальные укрылись за грузовиком и не отзывались на крики офицера: «Aufstehen! Feuer!»

Мы сместились метров на сорок в сторону. Теперь появилась возможность не приподниматься на одну — две секунды, а вставать на одно колено, выбирать цель, совмещать мушку с прорезью, плавно выжимать спусковой крючок. И смена тактики сразу дала результат — нам удалось подстрелить еще троих и ранить парочку. Офицер тоже спрятался за грузовиком.

— Кажись, сдулась немчура поганая, — прошипел Зимин. — Ссссукииии…

Он нагло встал в полный рост, как — то неторопливо прицелился и завалил последнего самого храброго немецкого стрелка. Остальные давно сидели за «Мерседесом», слегка осевшим на бок на простреленных шинах.

— Всё, Вовка, побежали к перелеску! — с довольным видом громко сказал сержант. — Ты, главное, бинокль не потеряй, — добавил Зимин чуть тише, будто тот был не вещью, а третьим бойцом нашей маленькой группы.