Июнь 1941 года. Книга 3 (СИ) - Махров Алексей

Платов заглушил двигатель. Сразу вернулись другие звуки: ветер, колыхающий пшеницу, чириканье потревоженной птицы, наше тяжёлое дыхание, стоны умирающих и звон в ушах.

— Живы, черти полосатые! — крикнул Седых, увидев нас, и расплылся в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Мишка, родной, я тебя сейчас расцелую, не отвертишься! — заорал Зимин, шагая к ним.

— Только без нежностей, командир, — усмехнулся Седых, не убирая рук с пулемёта. — Я человек стеснительный.

Платов спрыгнул с мотоцикла, оглядел нас с ног до головы и присвистнул.

— Ну и видок у вас, парни, — усмехнулся он. — Мы уж думали, не успеем. Услышали стрельбу, я прибавил газу. Смотрим, немцы у дороги, а в поле кто — то шевелится.

Зимин дошёл до него и сграбастал Платова в объятия. Анатолий сперва замер от неожиданности, потом хлопнул сержанта по спине, да так, что с Зимина посыпалась пшеничная труха.

— Толик, зараза ты такая, — выдохнул Зимин, отпуская его и тут же хватая за плечи. — Ты откуда так вовремя взялся?

— С поста у поворота, откуда же еще, — хмыкнул Платов. — Смирнов приказал. Он нас проверять пришел, а тут этот грузовик мимо пролетает. Ну, лейтенант и говорит: давайте за ним, только осторожно. Проследите. Мы завелись и потихоньку едем следом. Потом услышали стрельбу. Ну и подъехали поближе, чтобы глянуть, с кем тут немцы развлекаются.

— Развлекаются, — повторил Зимин и хрипло рассмеялся. — Да вы нам жизнь спасли, дурни бесценные.

Зимин отпустил плечи Платова, повернулся к Седых, потом посмотрел на меня, на дорогу, заваленную мертвецами, и его лицо вдруг стало совсем другим. Радость не исчезла, но под ней проступила тяжёлая усталость, которая приходит после осознания, что смерть прошла совсем рядом, почти задела своей косой, но почему — то не остановилась.

— Ребята, спасибо вам, — медленно проговорил Зимин. — Если бы не вы, нас бы здесь и закатали.

Я оглянулся на пшеничное поле. Оно снова казалось красивым, если смотреть на него издалека, но я уже знал, каким оно бывает изнутри, когда над головой свистят пули, и каждый колосок может оказаться последним, что увидишь перед тем, как всё кончится.

Я сунул руку за пазуху, достал бинокль и только после этого окончательно поверил, что мы действительно выжили.

Зимин посмотрел на чехол в моей руке, оглянулся на Платова с Седых, и вдруг от души рассмеялся.

Глава 16

Внезапно за спиной Платова, из колосьев, сбитых пулемётными очередями, поднялся немецкий офицер с перекошенным от ярости лицом. Он вскинул руку с пистолетом и заорал что — то матерное, полное такой звериной злобы, что смысл слов был уже не важен.

— Verfluchte Schweine! Dreckige Hunde!

Я успел увидеть только чёрный провал ствола и безумные глаза. Выстрел хлопнул негромко, словно вылетевшая из бутылки пробка. Платов вздрогнул всем телом, словно его ударили кулаком между лопаток, сделал крохотный шаг вперёд и начал оседать. На его гимнастёрке проступило тёмное пятно, которое стремительно расширялось.

— Толик!!!

Седых закричал громко, отчаянно, так, что у меня внутри всё оборвалось, развернул пулемёт, и ударил длинной очередью. Офицера швырнуло назад, развернуло, будто куклу на нитках, и он исчез в пшенице.

— Сука! — орал Седых, не отпуская спуск. — Сука! Сука! Сука!

«МГ» выплюнул весь остаток ленты и смолк, а Мишка продолжал давить на спусковой крючок.

Зимин схватил Платова подмышки. Я подхватил товарища с другой стороны. Он был тяжелым, тело обмякло, ноги подогнулись. Жизнь стремительно уходила из молодого здорового парня, который минуту назад улыбался и шутил. Мы с сержантом не дали ему удариться о землю. Опустили осторожно, бережно. Глаза Анатолия были приоткрыты, но уже ничего не видели. Зимин присел рядом, прижал пальцы к груди, замер на одно мгновение, а затем медленно убрал руку.

— Всё, — прошептал сержант, и в этом единственном слове было больше боли, чем в любом крике.

Седых соскочил с мотоцикла, сделал два шага к нам, остановился, словно ноги отказались идти дальше. Лицо у него стало серым, губы дрожали, глаза растерянно бегали от тёмного пятна на гимнастёрке к лицу товарища, от лица к нашим рукам, от наших рук к пшенице, где валялся немецкий офицер.

— Толик… — выдохнул Седых, скаля зубы от боли и злости. — Толик, ты чего? Толик, да ты… да ты вставай, а? Ты чего лёг — то?

— Мишка, — хрипло проговорил Зимин, не поднимая головы. — Не надо. Он убит.

Я стоял рядом с Платовым, машинально сжимая рукоятку автомата, и чувствовал, как внутри разливается холод. Мы сами были виноваты в произошедшем. Мы слишком рано обрадовались, поверили, что бой окончен, позволили себе проявить человеческие эмоции раньше, чем доделали свою солдатскую работу до конца.

— Вот что бывает, если не соблюдать третье правило и оставить за спиной живого врага, — прошептал я одними губами.

Я отвернулся от тела Платова, вскинул оружие, огляделся и громко произнес:

— Надо зачистить поляну! Полный контроль!

И пошел к грузовику. Первый попавшийся немец лежал лицом вниз у обочины, одна рука вытянута к карабину, каска отлетела в сторону, спина засыпана пылью и стебельками. Он не шевелился. Может, уже был мёртв. Может, только потерял сознание. Я не проверял пульс, не смотрел на дыхание, не переворачивал. Приставил ствол к голове и нажал спуск. Затылок немца вспух кровавыми брызгами, тело дёрнулось.

Второй немец был жив, моргал белесыми ресницами. Он, кажется, пытался что — то сказать, но я не дал ему времени даже вдохнуть. Нагнулся, выстрелил в лоб, выпрямился и пошел к следующему.

— Вовка… — Седых судорожно втянул ноздрями воздух и посмотрел на меня с испугом.

— Раздавить. Каждую. Мерзкую. Гадину, — замороженно — спокойным голосом ответил я.

— Правильно, — сказал Зимин, поднимаясь и передёргивая затвор. — Всех до одного.

Лицо у Зимина стало чужим, жёстким, с застывшей гримасой, похожей на волчий оскал. Теперь в нем не было ни жалости, ни сомнения.

Мы с Зиминым пошли вдоль дороги, как два сломанных боевых робота, выполняющих последний приказ.

Шаг. Выстрел. Шаг. Ещё выстрел. Повернуть голову. Проверить за колесом. Встать так, чтобы не закрывать друг другу сектор. Не наклоняться слишком низко. Не подставлять спину. Не верить ничему. Немцы лежали в самых разных позах: на спине, на боку, мордой в пыль. Некоторые были изрешечены пулемётными очередями и не подавали признаков жизни. Еще пять минут назад я бы решил, что к ним можно не подходить. Теперь я «контролировал» всех.

Седых стоял у мотоцикла, рядом с телом Платова, и смотрел на нас выпученными глазами. Он не присоединился. И я его не звал. У каждого человека есть предел. Он сделал свою работу на «отлично», а мы — нет.

Мы обошли «Мерседес» по кругу и встретились возле переднего бампера. Здесь отчетливо пахло бензином, горячей резиной и машинным маслом. В капоте и решетке радиатора зияли многочисленные отверстия. Рваные края тента колыхались от ветра, из — за кабины торчал сапог того «смельчака», который влез повыше и сдох от моей пули.

Под грузовиком, в тени между задними колёсами, что — то шевельнулось.

Я повернулся в ту сторону и навел автомат.

— Не стреляйте! — хрипло выкрикнули из — под машины по — русски. — Не стреляйте! Я сдаюсь!

Голос был чужой, сиплый, с сильным акцентом. Я даже не сразу понял, что услышал.

— Кто там? — прищурился Зимин, не опуская ствол. — Вылезай!

— Не стреляйте! — снова выкрикнул немец. В его голосе слышалась паника. — Я без оружия!

Из — под грузовика показались ладони, грязные, дрожащие, с ободранными костяшками. Затем наружу выползла голова в пыльной каске, и плечи в серо — зелёной форме. Немец пытался подтянуться на руках, ноги волочились за ним, как чужие. На обеих штанинах темнели пятна, одна голень была неестественно вывернута, и каждый рывок заставлял его задыхаться.

— Встать! — рыкнул Зимин. — Живо, тварь!